Финансовый университет при Правительстве РФ, Липецкий филиал
РАЦИОНАЛИЗАЦИЯ МОДЕРНИЗИРУЮЩИХСЯ ОБЩЕСТВ И ДИСКУРСИВНЫЕ ПРАКТИКИ НОРМАТИВНОГО РЕГУЛИРОВАНИЯ
А.П. Климович
Аннотация
социальный дискурсивный нормативный регулирование
статья представляет обзор проблемы взаимодействия процесса рационализации модернизирующихся обществ с характером нормативного регулирования. Рассматривается типология дискурсивных практик в перспективе влияния на социальный аспект построения аксиологического нормирования. Обозначены возможные риски социальных патологий, связанных с развитием процесса рационализации в области нормативного регулирования. Кратко анализируются причины возникновения этих патологий, приводится ряд рекомендаций для их преодоления и осуществления гармонизации рационализирующихся обществ.
Ключевые слова: рационализация, модернизация, социальное нормирование, дискурсивные практики, коммуникативное и стратегическое действие.
Abstract
this article provides an overview of the problem of the interaction of the process of rationalization of modernizing societies with the nature of the regulatory framework. The typology of discursive practices is considered in the perspective of influencing the social aspect of axiological rationing. The possible risks of social pathologies associated with the development of the process of rationalization in the field of normative regulation are indicated. A brief analysis of the causes of these pathologies is made, a number of recommendations are given to overcome them and to harmonize rationalizing societies.
Key words: rationalization, modernization, social rationing, discursive practices, communicative and strategic action.
Основная часть
Для немецкого социолога М. Вебера понятие смысла имело ключевое значение, поэтому не случайно именно он стал автором идеи «понимающей социологии». По его мнению, понимающая социология должна быть основана не на количественном, а на качественном анализе. В основу исследования должна быть положена задача понять мотив действующего, исследуемого субъекта, или, другими словами, понять смысл его действия. Однако с определенной точки зрения веберовский подход понимающей социологии проблематичен, так как в процессе исследования неизбежен перенос своего понимания разумного действия, следовательно, велик риск субъективного толкования социологических процессов. Избежать субъективного понимания возможно только лишь в случае, если исследователь в своих интерпретациях будет использовать точно такое же понимание о рациональном, что и акторы, которых он наблюдает. В этом случае следует исходить из положения, что разум проявляет универсалистские свойства и его можно идентифицировать во всех социумах и культурах. Рациональные структуры, в принципе, существуют во всех обществах и оказывают особое влияние на всех участников. По этой причине мы сделаем акцент на социальной природе рационального. Обоснование разумного не должно ограничиваться только философской проблематикой, разрешаемой в пределах индивидуума. Ввиду того что разум в полном смысле проявляется исключительно социально, мы должны расширить рассмотрение разумного до масштабов общества.
Дискурсивная этика уже берет начало в кантианской этике долга, поэтому не случайно, что ее нередко интерпретируют в качестве продолжения деонтологической традиции. В перспективе этого подхода предполагается, что этика должна строиться на основании универсального закона, подчиняющего всех без исключения разумных существ. Только такой закон, который может стать всеобщим, имеет право претендовать на статус морального закона. Заметим, что проблема, осознанная критиками Канта, поставившая кантианское учение в разряд идеализированных утопий, формулировалась ими как проблема преодоления субъективизма. Интересно, что один из основателей дискурсивной этики -- Ю. Хабермас берется за решение этой задачи с новыми силами, используя в качестве инструмента метод коммуникативного анализа, выходя за рамки чисто философского рассмотрения, переносит этическую проблематику на практический уровень. На вопрос, как человек может удостовериться в возможности действия морального закона за пределами своего представления, ограниченного субъективным анализом, Хабермас отвечает, что барьер субъективизма может быть преодолен только лишь посредством языковой коммуникации, которая лежит в основе коммуникативного дискурса.
И действительно, функционирующий как моральный принцип кантианский категорический императив должен реконструироваться дискурсивно. Этическая реконструкция должна проходить таким образом, что предполагаемые максимы собственного действия должны проверяться на всеобщность не монологическим тестированием или ограниченным кругом экспертов, а всеми возможными участниками, которые к этой проверке могут иметь отношение. Только в случае единодушного согласия и взаимопонимания норма может претендовать на универсальную действительность. Дискурсивная этика является способом для реализации практического дискурса, который должен регулировать «проверку действительности предложенных и гипотетически взвешиваемых норм» [1, с. 113]. Как таковая она представляет наглядный пример формальной процессуальной этики, тесно связанной с этикой кантианства.
Социально-философская теория действия должна отличаться от традиционной теории действия, рассматриваемой в классической философии рядом обстоятельств. Во-первых, социально-философская теория позволяет понять действие как процесс реализации планов, которые осуществляют акторы, опираясь на понимание ситуации. Во-вторых, принимается во внимание, что акторы обладают пропозиционально структурированным знанием, выражающим их интерпретативное отношение к ситуации. И, в-третьих, делается предположение, что знания акторов должны, по крайней мере, в некоторых областях пересекаться. Аналогичное отношение можно вывести между формальной логикой и логикой дискурса. В то время как формальная логика исследует обоснования выводов в аспекте отношения к истинности, логика дискурса направляет свое внимание на формальные черты аргументативного контекста. Между тем формальная логика также анализирует структуру аргумента, но понимает под «аргументом» дедуктивную структуру из предпосылок и выводов. В дискурсивной логике аргумент является «обоснованием, которое должно мотивировать признание притязания на значимость утверждения или заповеди» [2, S. 162].
Наблюдение за тем, что люди делают, когда общаются между собой, привело к возникновению формальной грамматики, в которой изучаются универсальные структуры языка. Предложенная Д. Серлом и Д. Остиным теория языкового действия рассматривает высказывание человека именно как действие, причем делая акцент не на том, что человек выражает, а на том, как он это делает, т. е. внимание направляется не на содержание высказывания, а на акт самого высказывания. Если в этом мире люди, общаясь между собой, высказывают что-то друг другу, то подразумевается, что высказывающийся имеет определенный кредит доверия у слушающего, в том смысле, что слушающий предполагает готовность говорящего предоставить аргументированное обоснование того, что тот в данный момент высказывает. Или, другими словами, у говорящего имеется притязание на то, что его высказывание верно. В связи с этим абсолютно логичным кажется введение понятия притязания на значимость. При этом посредством усиления ориентирования на языковые акты возможно осуществление необходимой систематизации различных видов притязаний. Рационально мотивированная (да/нет) реакция на языковые акты здесь выступает в качестве критерия их типологизации. Таким образом, слушатель обозначает, какие высказывания могут быть им приняты, а какие отвергнуты. В соответствии с классификацией Сер- ла высказывания соотносятся с притязаниями на значимость, и на ее основе развитая Хабермасом типология утверждает, что каждый речевой акт предполагает отношение к трем видам притязания на значимость, а именно -- притязание на значимость истины, правоты и правды. Речь идет о конститутивной идеализации нашей практики, без которой мы не могли бы понять друг друга. Понимание основывается на том, что участники верят, что говорящий при необходимости может обосновать им выдвинутые притязания на значимость. В случае если выражение выдерживает критику, оно должно быть акцептировано. Оспаривание некоторого, выдвинутого в коммуникативном действии притязания на значимость приводит к созданию собственного легитимационного дискурса, который формируется посредством принадлежащей ему аргументативной логики. При этом выяснение претензии на истинность высказывания приводит к теоретическому дискурсу, а выяснение претензий на правильность -- к практическому дискурсу. Претензия на правдивость отличается от двух предыдущих тем, что не может быть разрешена аргументативно, но должна быть наглядно продемонстрирована.
Вебер показал, что рациональность заложена в фундаментальной структуре общества. Процесс общественной рационализации, по мнению Хабермаса, подразумевает общественное развитие, утверждающееся путем разворачивания коммуникативной рациональности. При этом постановка вопроса о том, каким образом коммуникативный разум определяет социальную эволюцию, занимает центральное положение. Очевидно, что общество репродуцирует себя не на основании того, что человек имеет четкое представление о надлежащих общественных структурах, которые он воплощает в жизнь. Таким образом, процесс эволюции не является само собой разумеющимся следствием рационального действия акторов и требует объяснений. Одновременно для объяснения современного общественного развития предыдущие теории рационализации были бы слишком абстрактны и не могли бы в достаточной степени раскрыть механизм репродукции современного общества. Для того чтобы дать убедительное обоснование этому процессу, необходим промежуточный переход от теории рационализации к теории действия, который бы мог соединить логику индивидуального поведения и логику динамики общества.
Перемещение наблюдения с уровня индивидуальной рациональности на уровень социального масштаба может быть осуществлен путем обнаружения процесса встраивания в коммуникативную практику обязанности обоснования, которое высказывающийся в случае необходимости должен предоставить слушателю. Такая обязанность обоснования выполняет координирующую роль между участниками дискурса.
Таким образом, коммуникативное действие выражает не только ин- теракциональную форму, через которую акторы выстраивают поведение, направленное на достижение своих целей, но и выполняет функцию репродукции общественных структур. Без индивида не существует общества, точно так же, как без общества немыслим индивид. То есть индивид осуществляется посредством интерсубъективного признания [3, S. 208]. Раннее общество, интегрированное мифологией, репродуцировало себя посредством ритуальных практик, конвенциональная природа которых имела сакральные корни. Ритуальные соглашения, покоящиеся на табуизировании их анализа, время от времени подвергавшиеся эмпирическому диссонансу, рано или поздно должны были попасть в фокус критического рассмотрения. Несоответствие желаемых результатов тем последствиям, которые в реальности следовали за проведенными ритуальными мероприятиями, приводили к необходимости изменения представлений о значении этих мероприятий. Несмотря на методичное исполнение ритуала жертвоприношения в пользу бога дождя, случавшаяся на практике засуха заставляла людей корректировать свою убежденность в действенности этого ритуала. Решающее значение заключалось в том, каким именно образом люди могли подвергнуть корректировке свои убеждения. Так как новая интерпретация должна была стать основой будущего социального действия, людям необходимо было оповестить друг друга о своем новом понимании значения ритуала, подвергнутого сомнению. Таким образом, динамика развития, поддерживаемая внешними обстоятельствами, приводящими к разочарованию в эффективности ритуальной практики, приводила к изменению ее понимания, в свою очередь, новое понимание определяло дальнейшую динамику. В данном случае можно сказать, что логика развития определялась логикой понимания. Участники событий, связанные интердепендентными отношениями, касательно своих убеждений оказывались во взаимозависимой позиции.
Этот процесс Хабермас, например, называет «проговариванием сакрального». Табу теряет свою силу, и всё больше областей общественной жизни попадают в разряд потенциально критикуемых сфер. Коммуникативный разум реконструируется посредством коммуникативного действия, основанного на взаимном понимании. Ключевым моментом является тот факт, что необходимый уровень понимания достигается не обращением к мифу или традиции, а на основании автономного акцептирования или отклонения взаимных претензий на значимость.
Потенциал разумности, вложенный в языковое действие, может быть в полной мере реализован в том случае, если конструируемые внутри языка картины мира будут осознаны как интерпретативные толкования и смогут быть просматриваемыми с позиций разных перспектив наблюдения. Другими словами, необходимо осознание того, что мир есть нечто, что в принципе может быть подвергнуто критике. Именно это осознание привело общество к возможности критического анализа мифологии и постепенному вытеснению ритуальных практик дискурсивными.
Таким образом, процесс рационализации сопровождается вытеснением сакрального знания, на место которого вступает обоснованное, подтвержденное эмпирически, претендующее на значимость специальное знание, однако при этом сохраняется разделение легального и морального. Между тем необходимо отметить, что обязательным фактором рационализации становится универсализация морали и права, с одновременно возрастающей степенью индивидуализации автономии и требованием самореализации [ibid., S. 164].
В перспективе анализа веберовской методологии рационализация приводит к значительному выигрышу индивидуальной автономии, что, в свою очередь, угрожает процессами социальной связанности и повышением рисков дезинтеграции. В перспективе аналитики коммуникативных процессов мы обнаруживаем, что рационализация привносит не только новую волну рисков и дезинтегративных процессов, но и в ней самой заложены механизмы решения и преодоления возникающих проблем. То есть при правильном подходе рационализация сама может выступать в качестве инструмента нейтрализации социальных патологий.
Как указывалось выше, языковая коммуникация базируется на притязании на значимость, при этом притязанию на значимость правоты соответствует социальный мир, притязанию на истинность -- мир объективный. В соответствии с такой типологией возникает возможность разделения самого действия на два принципиально различных класса. Действие, ориентированное на взаимное понимание, и действие, направленное на реализацию индивидуального плана или, как по-другому его называют, на успех, -- ориентированное действие. Цели, преследуемые действием, подразделяются на две группы: цель достижения взаимопонимания и цель достижения успеха. Стоит отметить, что обе цели по своей природе взаимоисключаемы, однако это не означает, что цель взаимопонимания не подразумевает реализацию плана. Только здесь план рассматривается не как реализация эгоистического индивидуального намерения, а как достижение целей, предусматривающих учет интересов другого, и способности, связанной с этим обстоятельством корректировки своих собственных планов. Таким образом, различают два типа социального действия: коммуникативное и стратегическое. Коммуникативное действие происходит в контексте планов как минимум двух персон, направлено на достижение взаимного понимания между ними. Такое действие построено на совместном координировании своих намерений, в зависимости от прояснения и понимания противоположных позиций. В коммуникативном действии измеряется «соответствующее нацеленное понимание на интерсубъективное признание притязания на значимость [2, S. 68]. Стратегическое действие направлено на достижение индивидуального успеха. В реализации такого типа действия решающее значение имеет степень доступа актора к ресурсам. Именно факт наличия приоритета относительно других участников дискурса (например, наличие приоритета власти или доступа к финансовым ресурсам) обеспечивает успешное достижение преследуемой актором индивидуальной цели. Реализуя стратегическое действие, актор поступает, не взирая на интересы и потребности другого, принимая во внимание лишь возможности, обеспечиваемые доступом к ресурсам. В стратегическом действии акторы стремятся «взять свои цели за ориентир и пытаются оказать влияние на решения других акторов» [3, S. 131].