Статья: Революционный сюжет в сборнике переводов Мандельштама Завоюем мир!

Тема целеустремленности в движении к победе заявлена как основная в стихотворении «Любы мне глыбы больших достижений.»: «К чему колебанья и трепет раздумья, // Если маячит высокая цель?». Здесь развитие получает мотив трудного пути к цели, отяжеленного множеством препятствий и преград: «Нужно успех пережить и паденье, // Прежде чем хлынет победа в глаза.», «Кажется, близко, ан нет - за горою // Новый открылся перевал!».

Далее в революционной линии следуют стихотворения, в которых призывы к достижению желанной победы соединены с описаниями чувств рабочих. В «Завоюем мир!» революция и приближение нового мира обрамлены ветхозаветной окантовкой («Диких слов большая ярость // На воротах поднебесных.», «Палачей людского рода // Из ключарни рая выгнать.»), что само по себе символично, так как рождает мотив предчувствия сотворения нового мира. Стихотворение являет собой призыв к объединению братьев-рабочих и к вере в воплощение их мечтаний. Библейский колорит играет здесь почти ту же роль, что и природный в предыдущем блоке стихотворений: революция предначертана не только самой природой, но и предсказанным Писанием.

Библейский колорит проникает и в один из самых важных текстов революционной линии в частности и сборника в целом - «Люблю внимать средь грохота и теми.». По тексту рассыпаны новозаветные образы, которые, соединяясь друг с другом, увязываются в единый евангельский мотив, при этом оставаясь совершенно нейтральными в отдельности друг от друга.

Ненавязчиво выстраивающийся образный ряд отсылает читателя к определенным евангельским сюжетам.

«Челн современника скользит.», «Заря девической ступнею // Идет по ласковым волнам.», «Мать, на руках твоих прилечь.», «Ты золотым хрустящим хлебом // Накормишь по любви народ.» - эти образы напоминают о чудесах насыщения множества народа (Мф. 14:13-21, Мк. 6:31-44, Лк. 9:10-17, Ин. 6:5-15, а также Мк. 8:1-9 и Мф. 15:32-39) и о чуде хождения по водам (Ин. 6:16-21, Мк. 6:47-51, Мф. 14:22-33).

Новозаветный мотив появляется неслучайно и присутствует только в переводе Мандельштама. Библейская образность Бартеля, которой в сборнике немало, более прямолинейна: она не оттенена метафорами, а звучит уверенно и первопланово. Именно поэтому Мандельштаму, тонкому, многогранному поэту-смысловику, она оказалась неблизка. Во многом сохраняя бартелевскую стилистику, Мандельштам-пере- водчик остается верен Мандельштаму-поэту. Библейский колорит проникает в мандельштамовские переводы, но подача его зачастую от бартелевской отличается своей тонкостью и ненавязчивостью.

Образ Иисуса, являющего чудеса любви и проповедующего новую жизнь, в контексте сборника становится символом грядущего мира, лишенного насилия и несправедливости.

В стихотворении «Люблю внимать средь грохота и теми...» будущий утопический мир представлен как идеал, в основе которого лежат равенство и любовь - христианские ценности. Ведь недаром Мандельштам связывает грядущий мир с чудом насыщения народа, недаром трактует этот евангельский эпизод как проявление божественной любви, которая, подпитываясь жалостью к страждущим, способна утолить их голод. Христианская образность наделена в переводе вполне осязаемыми чертами (чего нет в оригинале) - обладающий воображением читатель может почувствовать запах и вкус библейского хлеба:

Выявленный ряд новозаветных образов стихотворения отсылает и к следующему за чудом насыщения народа евангельскому эпизоду - усмирению Иисусом бури по просьбе плывущих в лодке апостолов и хождению Иисуса и апостола Петра по воде. Это чудеса веры - не только в Бога, но и в себя самого, созданного по образу и подобию Божьему - то есть чудеса подобия и равенства. Именно поэтому эта отсылка так важна при описании зарождающегося в ходе революции нового мира, в основу которого положено равенство и братство.

Образ плывущего по воде корабля есть и в Ветхом Завете - это Ноев ковчег. В качестве подтекста этот образ становится актуален в силу того, что он отсылает к истории преобразования мира. Ковчег переносит немногих достойных из прошлого в будущее. Вероятно, такую же функцию выполняет и челн современника, скользящий «под купол» мечты об идеальной жизни - утопии. В контексте главной для сборника революционной темы утопический мир будущего - это гармоничный мир установившегося коммунизма.

Далее в рамках революционной линии следует ряд стихотворений, эмоционально пропитанных уверенностью в близкой победе. «Военную песню» наполняет воодушевление, связанное с началом революции - ощущение близости перемен: «Я осязаю новый мир // И братские оливы...» и убежденность в скорой победе справедливости: «В стране отцов удел рабов // Навеки переменим.». В стихотворении «Когда мы шагаем в центральные кварталы.» фактически описан марш рабочих по городам, в которых революция одержала победу. Это гимн победе пролетариев, порождающий уверенность в революционных силах.

Стихотворение «Деятель» рисует путь превращения угнетенного трудом рабочего в революционера. Ключ к разгадке образности этого текста кроется в автобиографии Бартеля “Kein Bedarf an Weltgeschichte”⁷. Неоднозначный образ тысячерукого мужа, открывающий стихотворение, появляется и в автобиографии в размышлениях о современном состоянии рабочих:

Это тысячерукие мужи, миллионы сжатых кулаков, кобольды, идущие черной травою, пролетарии. Сжатая рука, сжимающиеся пять пальцев, наш кулак из железа, пятикратно и просто сомкнутый и расколотый, как и сам трудящийся человек, рабочий, мечтатель, дурак, влюбленный, солдат⁸.

Обратим внимание на то, как Бартель строит характеристику «тысячерукого мужа». Кобольды - это персонажи немецкого фольклора, сказочные духи шахты и шахтерского труда, не терпящие пренебрежительного отношения к себе. Благодаря этому отрывку становится ясно, что тысячерукий муж в художественном мире Бартеля - это живущий под гнетом непосильного труда рабочий, в котором дремлет могущественная сила, способная разрушить существующий миропорядок. Сначала эту силу нужно почувствовать, осознать, а потом последовать за тем, кто знает, куда эту силу применить.

После стихотворения «Люблю внимать средь грохота и теми.», посвященного сотворению нового мира, Мандельштам Barthel M. Kein Bedarf an Weltgeschichte. Wiesbaden: Limes Verlag, 1950. Op cit. C. 31. помещает стихотворение, в котором создан образ того самого человека, который должен разрушить старое и построить новое.

Первый условно выделенный революционный цикл завершает «Сводка». При переводе Мандельштам изменяет заглавие: текст Бартеля назывался «Spartakus». Мандельштам, отказываясь от заглавия, указывающего на немецкую марксистскую организацию, расставляет в стихотворении акценты иначе, чем Бартель. Поэт выделяет самый драматический момент стихотворения: газетное сообщение о разгроме восстания. Сводка оказывается неожиданностью для читателя, ведь, казалось бы, сюжет движется к победе.

Начало стихотворения продолжает мотивы переустройства миропорядка, придавая событиям космические масштабы: «Серп луны искривленной дрожит, серебрясь, / И в пучине вселенского моря темно. / Звезды погасли, солнце - стеклянный шар...».

Создается ощущение, что мир замер в ожидании глобальных изменений. Пучина вселенского моря, первобытный хаос - отсылка к стране утопии, к которой, будто Ноев ковчег во время потопа, скользит челн современника.

Описание революционной мощи сменяется резким неожиданным перепадом: «Сводка: восстание подавлено». В отрывочном описании разгрома революционеров используются олицетворения («Захлебываются винтовки») также, как и описание их победоносного шествия в стихотворении «Когда мы шагаем в центральные кварталы.». В оригинальном тексте Бартеля олицетворения отсутствуют.

Подобные переводческие решения Мандельштама свидетельствуют о том, что поэт стремится связать разрозненные немецкие стихотворения (заметим, что “Spartakus” и “Aufbruch” принадлежат к разным поэтическим книгам Бартеля) в единый текст, подкрепляя в нем смысловые параллели одинаковыми художественными приемами.

В стихотворении о разгроме восстания есть строчки, говорящие о том, что цель повстанцев отчасти была достигнута: «Но повеяло свежестью с восточных равнин». Намек на взаимосвязь германских событий со ставшей для немецких коммунистов образцовой русской революцией является одной из кульминационных точек в революционной линии сборника: революционный импульс пойман, поражение не является абсолютным, это лишь промежуточный этап в движении к цели.

В следующем за «Сводкой» стихотворении «Март» речь идет о продолжении восстания. Правомерность, неотвратимость революции подтверждена самим естественным ходом вещей - привычное, обыденное превращается в революционное, каждый элемент городского пейзажа начинает играть в восстании собственную, ни от кого не зависящую роль:

На нем лежал сугроба пласт Прессованной громадой,

Теперь коробится горой И пухнет баррикадой...

Одновременно с историко-символическим планом присутствует и актуально-политический: в марте 1919 г. в Берлине начались столкновения рабочих с полицией.

Они перешли в ожесточенное вооруженное восстание: рабочие вступили в бой с регулярными войсками, требовали освобождения из тюрем политических заключенных, на улицах начали появляться баррикады, погибло больше тысячи человек. Все это в нескольких штрихах отражено в стихотворении «Март»: «Март пролил кровь, свивая жгут, // Дичком ворвался в тюрьмы...», «Пухнет баррикадой», «В стране свистки и буря...».

Тема тревожного ожидания решительных революционных действий связывает «Март» со следующим стихотворением «Мой шаг звучит.»: «Но где же день, // Желанный всеми?». Революция предопределена давно сложившимся естественным порядком ходом вещей - в природе нет места насилию, поэтому его не должно быть и в обществе:

Горит звезда В ночном тумане.

На ней ярма Нет и в помине!

С этими строками перекликается концовка стихотворения, дарящая надежду на скорые перемены:

Кулак, огонь Молниевидный.

Ах, новых звезд Не видеть стыдно.

Образы новых звезд отсылают к одному из главных символов христианского мира - Вифлеемской звезде. Увидев ее на востоке (вспомним строки о ветре с восточных равнин из завершающего первый цикл стихотворения «Сводка»), волхвы поняли, что родился Царь Иудейский. В христианском мировосприятии Вифлеемская звезда - символ рождения Иисуса Христа, а значит, и символ рождения мира с новыми истинами и нормами. Рабочий, идущий на завод, смотрит на мир под характерным углом - пытаясь разглядеть в нем признаки проявления новой жизни.

«Призыв» - еще одно стихотворение в ряду текстов, предвещающих после разгрома новые восстания. С предшествующим стихотворением его объединяет тема необходимости борьбы: «Вставайте с мрачного ночлега, // Тупого данники труда...».

Призыв обращен к пассивным рабочим, продолжающим свой однообразный труд и сторонящимся революционного пути.

Такой же вызов брошен в стихотворении «Перебросилось в сердце сотрясенье турбины. »: «Не хотите ли сесть за рабочие скамьи, - // Остроумцы, канцелярии чернильные грибы?», «Мы - союз заговорщиков новоявленных, // Вы - вчерашнего дня смердящая гниль.». Бездеятельность, инертность, равнодушие к общему - главные пороки прежнего мира.

«Пробуждение города» рисует картину зарождения революционного порыва, которое происходит в тот момент, когда сон, мечта о переменах, сталкивается с инертной реальностью.

При слиянии действительного и желаемого возникает обновленное восприятие жизни как борьбы и вечного стремления к цели: «Крепчает жизнь. О, ярость сдвига!».

Стихотворение завершается визуально-акустическим изображением начала восстания: «Крик первый. Рдеющее пламя.». Чувство собственной моральной правоты дает революционерам ощущение богоизбранности. Строки «Все, что мы схватим, // Будет хлеб.» отсылают к вышеупомянутому евангельскому чуду.

Тема божественного покровительства перетекает и в следующее стихотворение «Кулак»: «Благославен судеб кромешным хором, // Благославен в ночах и днях.». Мандельштам переводит оригинальное название «Молитва кулака» не целиком, словно «отбрасывая ключ» [Гаспаров 1997, с. 187-196] к интерпретации текста, поэтому стихотворение становится сложным для восприятия.

Мечта о райской жизни, построенной на братстве, любви и веселии, может быть воплощена только через борьбу, и жестокость этой борьбы оправдана высокой идеей прекрасного будущего.

Как и во многих других текстах, здесь возникает образный ряд, отсылающий к библейской истории: «Достроил башню мир, упрямый Вавилон.». Революция, противостояние масс метафорически соотносятся со взаимонепониманием людей, вмиг потерявших общий язык. Конец же революции сопоставляется с завершением строительства Вавилонской башни.