В работах российских историков нашли освещение проблемы криминальности отдельных социальных слоев и групп, в том числе гендерные аспекты делинквентности. Е.Н. Косарецкая отметила, что «показатели женской преступности в Орловской губернии были крайне низкими и почти неизменными по десятилетиям», что объясняется слабой вовлеченностью женского населения региона в модернизационные процессы. [21. С. 18-22]. С.Г. Куликова связывает рост женской преступности в Тверской губернии в конце XIX - начале ХХ в. с процессами «модернизации, индустриализации, урбанизации». Автором монографии показаны различия в восприятии женской преступности представителями различных политических направлений и социальных групп [22. С. 96, 97, 108]. Вывод о том, что женщины значительно реже совершали противоправные деяния, чем мужчины, сделан и проиллюстрирован количественными данными в работах С.И. Морюшкина [23. С. 18], В.А. Полищук [24. С. 120122], С.В. Богданова и Д.В. Ермолаева [25].
Серьезное внимание уделяется проблеме крестьянской преступности. Исследование сельского социума Центрального Черноземья позволило В.Б. Безгину сделать вывод, что некоторые делинквентные социальные практики не воспринимались крестьянами как отклоняющееся поведение. Аграрные беспорядки в этом регионе «носили поистине массовый характер», в них «принимали участие все жители села, включая женщин и детей» [26. С. 29]. Традиционными крестьянскими представлениями о праве общины карать виновных объясняются самочинные расправы над преступниками.
А.Б. Безгин обращает внимание на обусловленность распространения отклоняющегося поведения ослаблением религиозности сельского населения в условиях возросшей социальной мобильности, проникновением в деревню капиталистических отношений, усилением городского влияния и нарастанием социальных противоречий [Там же. С. 29-30, 32]. Исследователь также указывает на распространенность в крестьянской среде бытового насилия [27. С. 149]. «Битье мужьями жен в патриархальной семье с целью “вразумления” по обычному праву преступлением не считалось», - пишет В.Б. Безгин [28. С. 27].
В статье А.П. Веселовского названы такие причины роста крестьянской преступности в пореформенный период, как обнищание и маргинализация части крестьянства в условиях развития капитализма, кризис традиционных, в том числе религиозных, ценностей, замена их постулатами хищнического накопления, недостаточное внимание власти к потребностям крестьянского населения [29].
В работах С.Г. Федорова и И.С. Менщикова на примере Южного Зауралья показано, что модернизационные процессы привели к появлению новых для сельского населения видов преступлений, сопровождались распространением таких форм девиантного поведения, как пьянство и связанное с ним хулиганство. Влияние ссыльных на криминальную обстановку в зауральской деревне было несущественным [30. С. 183186]. Определенное негативное воздействие на уровень преступности оказало строительство Транссибирской магистрали, а также связанный с ним быстрый рост городов [31. С. 70-71]. Шел процесс трансформации правовой ментальности сельского населения. «Конец 70-х годов XIX в., - отмечает С.Г. Федоров, - фиксирует некий рубеж в юридических представлениях крестьян: включаясь в новые формы производственной и коммерческой деятельности, крестьяне осознают архаичность норм обычного права, критически к ним относятся...» [30. С. 181] В.А. Полищук сделала вывод об увеличении в среде уральского крестьянства в период с 1874 по 1917 г. числа преступлений против общественного и государственного порядка, а также против собственности частных лиц и против личности [24. С. 119, 122].
Д.Н. Гречишко связывает рост преступности в среде кубанского казачества в пореформенный период в первую очередь с кризисом таких традиционных ценностей, как религиозная мораль, идеалы равенства, принцип общинности, и распространением характерных для капитализма установок на обогащение, предпринимательскую деятельность и индивидуализм. Исследователь называет и специфические причины делинквентного поведения в регионе - «культурную особость казачества» и определенную непоследовательность государственной политики в отношении этой социальной группы [32. С. 15, 17].
В.С. Сидорова, основываясь на анализе статистических данных, сделала вывод о том, что «первое место по количеству осужденных по бытовым преступлениям занимали именно крестьяне», а «процесс гуманизации внутрисемейных отношений тормозился миграцией в города крестьян, которые несли с собой стереотипы, свойственные внутрисемейным отношениям в деревне» [33. С. 33, 37].
И.В. Скрябин, исследовавший крестьянскую повседневность пореформенного периода на материалах Тульской губернии, сделал вывод, что под влиянием товарно-денежных отношений и городского индустриального мира община «все меньше справлялась с нравственными функциями», что проявлялось, в частности, в распространении хулиганства [34. С. 122, 127].
В результате изучения омских судебно-следственных материалов начала ХХ в. А.В. Быков и А.Г. Быкова пришли к выводу, что взятка воспринималась крестьянами «как обыденное явление, обязательный элемент общения с должностными лицами» [35. С. 50, 51]. М.О. Тяпкин и В.М. Антропов констатировали, что в 1905 г. в Томской губернии резко возросло число осуществлявшихся крестьянами самовольных порубок леса, которые становятся не только массовыми, но и приобретают организованный характер [36. С. 55].
В.В. Кулачков и Т.Л. Музычук на материалах Смоленской, Брянской и Калужской областей выявили, что на рубеже XIX-XX вв. определяющее влияние на отношение сельских жителей к преступлениям и правонарушениям оказывали нормы обычного права и общинные нравственные установки, тесно связанные с религиозными представлениями. Данный вывод несколько расходится с результатами исследований
С.Г. Федорова, который рассматривает конец 1870-х гг. как переломный момент в процессе разложения традиционных правовых представлений крестьянства. Однако это хронологическое несовпадение может объясняться разными темпами трансформации правовой культуры в разных регионах России. В.В. Кулачков и Т.Л. Музычук отмечают наличие в общинной среде двойного стандарта в восприятии противозаконных деяний, основанного на противопоставлении «своичужие», а также относительную неразвитость частнособственнических представлений, влиявшую на отношение крестьян к имущественным преступлениям [37]. О.В. Харсеева пришла к выводу о том, что уровень криминализации крестьян Центрально-Черноземного региона в начале ХХ в. повысился по сравнению с концом XIX в. [38. С. 25]
Ряд статей посвящен вопросам преступности в среде сотрудников правоохранительных органов. С точки зрения А.С. Масалимова и Т.С. Масалимова, негативные явления в губернских силовых структурах в начале ХХ в. следует рассматривать как проявление кризиса в системе регионального управления Российской империи [39]. А.А. Сысоев пишет о распространенности криминальных практик среди сотрудников полиции Восточной Сибири в начале ХХ в. [40. С. 150]. А.Б. Храмцов отметил, что в Томской губернии в большинстве случаев проступки должностных лиц замалчивались, что негативно сказывалось на авторитете правоохранительных органов в глазах населения [41].
В отдельных публикациях затрагивается проблема правонарушений в среде духовенства. А.Р. Павлушков связывает неправовое поведение представителей этой социальной группы с действием таких факторов, как подчиненное положение церкви по отношению к государственным структурам, имущественная дифференциация в среде церковнослужителей [42. С. 91-92], разрушение их традиционного жизненного уклада и корпоративной обособленности, частичная утрата привилегированного статуса, «эрозия благочестия» под давлением модернизационных процессов [43. C. 42, 44]. При этом «уровень преступности духовенства был значительно ниже по сравнению с другими сословиями» [Там же. С. 44]. А.С. Ворошилова называет такие причины отклоняющегося поведения в среде сельского духовенства Томской губернии, как двойной контроль деятельности священника со стороны начальства и прихожан, определенное понижение социального статуса и скромный уровень доходов представителей данной социальной группы [44. С. 31].
Большое значение имеют региональные исследования делинквентного поведения. Изучение данной проблематики на материалах европейской части России велось еще в 1990-х гг. Интересные результаты, демонстрирующие отличие региональных тенденций от общероссийских, были получены курскими историками, отметившими определенные позитивные тенденции в эволюции криминальной обстановки. П.А. Сучкиным и В.В. Захаровым было показано снижение криминальности губернского дворянства [45. С. 54] и купечества [46. С. 56, 60] в конце XIX - начале ХХ в. Исследования А.Н. Курцева выявили сокращение числа осужденных Курским окружным судом в расчете на 100 тыс. населения [47]. В диссертации М.П. Шепелевой, также изучавшей делинквентное поведение на материалах Курской губернии, делается вывод о том, что «эпоха 1861-1917 гг. отличалась перевесом позитивных факторов, понижавших уровень уголовной преступности в российской провинции» [20. С. 17]. К ним исследовательница относит рост благосостояния населения, повышение общего образовательного уровня, отток криминальных элементов из губернии на окраины страны и в крупные города. В диссертации сделан вывод о снижении количества наиболее опасных преступлений в губернии в период с 1861 по 1895 г. Показаны гендерные и социальные особенности мотивации делинквентного поведения. [Там же. С. 15-20].
В то же время изучение данных других регионов европейской части страны показывает преобладание негативных изменений. В диссертации Н.А. Зоткиной, выполненной на материалах Пензенской губернии, рост уровня преступности на рубеже XIX-XX вв. рассматривается как следствие модернизационных процессов в социально-экономической сфере, крупных политических событий и связанных с ними изменений российской ментальности: аномии, ослабления страха перед карательной силой государства, «революции ожиданий». Сказывались, по мнению исследовательницы, такие факторы, как рост потребления алкогольных напитков и традиционная ориентация государственной социальной политики преимущественно на властные распоряжения, принуждение и репрессии при недооценке и слабой развитости институциональных механизмов предупреждения преступлений и перевоспитания преступников. При этом в диссертации дается достаточно высокая оценка дореволюционной правоохранительной системы. Н.А. Зоткина отмечает, что в конце XIX - начале ХХ в. преступность оставалась «привилегией бедных и обездоленных» [14. С. 233-236].
В диссертационном исследовании В.Е. Политова делается вывод о том, что динамические и структурные изменения криминальной обстановки в Тамбовской губернии в 1890-1910 гг. в целом соответствовали общероссийским тенденциям. Это проявлялось в общем возрастании количества и удельного веса тяжких преступлений и увеличении доли правонарушений, направленных против собственности и против личности, «сближении преступности общеуголовной направленности с политической». Специфика по преимуществу аграрного Тамбовского региона проявлялась в том, что «эти тенденции носили менее отчетливый, сглаженный характер» [48. С. 18, 25]. В диссертации Д.П. Жеребчикова отмечено, что «противоречивое и неглубокое проникновение модернизационных процессов в социально-демографическую и экономическую жизнь общества Тамбовской губернии препятствовало значительному росту отклоняющегося поведения» [49. С. 6]. При этом криминальная обстановка в городских центрах региона была хуже, чем в деревне. Исследователь обращает внимание на сохранение «традиционного характера» городской преступности в Тамбовском регионе, что проявлялось в преобладании мелких преступлений, значительном влиянии личностного фактора, традиционности сознания нарушителей закона [49. С. 21].
М.В. Пулькин, используя данные по Олонецкой губернии, приходит к выводу о более высоком уровне криминализации городских сословий по сравнению с крестьянами [50. С. 87]. Исследователь отмечает рост числа преступлений в регионе в 1897-1911 гг. в три раза [51]. По мнению историка, склонность к насильственным действиям в большей степени характерна для городской культуры, нежели для традиционной [52]. А.С. Попов сделал вывод о том, что эволюция противоправного поведения в Ярославской губернии в 18611917 гг. протекала так же, как в целом по России [53].
А.С. Гусенков пришел к заключению, что в Новгородской губернии преступность «развивалась в русле общероссийских тенденций с некоторыми региональными особенностями». В конце XIX в. «сохранялся сезонный характер преступности: минимум большинства преступлений совпадал с сельхозработами». «О простоте преступного замысла говорит и зависимость числа преступлений от цены на хлеб, вернее - от урожая ржи», - пишет А.С. Гусенков. Относительно высокий уровень криминализации губернии исследователь связывает с ее близостью к столице и нахождением на пути из Петербурга в Москву [54. С. 17].
Работа С.И. Морюшкина посвящена характеристике преступности в Рязанской губернии в 1861-1905 гг. Увеличение числа преступлений в три раза в течение рассматриваемого периода, с точки зрения исследователя, связано с такими аспектами модернизационных процессов, как обнищание части населения, урбанизация, либерализация межсословных отношений, усиление политической нестабильности. С.И. Морюшкин делает вывод, что в структуре деятельности власти по борьбе с преступностью преобладали репрессивносиловые методы: ужесточение полицейского контроля за неблагонадежными гражданами, увеличение численности полицейской стражи и т.п. [23. С. 17-20].
С.В. Богданов и В.Г. Остапюк зафиксировали постоянное увеличение числа погибших от убийств в Европейской части России в период с 1870 по 1893 г. [55]
О.В. Харсеева на основе анализа статистических материалов четырех губерний Центрально-Черноземной России пришла к заключению о том, что в конце XIX в. увеличения численности осужденных в этом регионе не наблюдалось, однако в начале ХХ в. фиксируется рост преступности [56]. Некоторое улучшение криминальной обстановки произошло в период русскояпонской войны [57. С. 41-42].
Исследования сибирских историков показывают наличие как тенденций, совпадающих с общероссийскими, так и характерных особенностей эволюции преступности в этом обширном регионе. Д.М. Шиловский на материалах Томской губернии пришел к выводу о стабильном увеличении числа зафиксированных правонарушений, превышающем рост численности населения, во второй половине XIX - начале ХХ в. К причинам роста криминальной напряженности в регионе историк относит неблагополучное состояние регионального полицейского аппарата, переселенческую нагрузку на губернию, особенности менталитета сибиряков, «низкий образовательный уровень и слабое приобщение к нормам православной морали, самостоятельность и достаточно широкое распространение пьянства», а также сложности межнациональных отношений и складывание революционной ситуации в начале ХХ в. [58. С. 198-199, 200-202]. В силу действия ряда специфических региональных факторов динамика делинквентного поведения в Сибири отличалась от выявленных Б.Н. Мироновым общероссийских закономерностей. Так, Д.М. Шиловский отметил значительное увеличение числа преступлений в Томской губернии в 1880-х гг. т.е. на протяжении «консервативного» периода, когда, по схеме Б.Н. Миронова, число преступлений должно было уменьшаться [Там же. С. 78-79].