Статья по теме:
Семиосфера/ментосфера: четыре независимых микроописания
Ю.А. Сорокин, Институт языкознания Российской Академии Наук, г. Москва
Yu.A. Sorokin, Institute of Linguistics, Russian Academy of Sciences, Moscow
Semiosphere / MENTAL SPHERE: FOUR INDEPENDENT micro descriptions
The article deals with four independent descriptions of semiosphere in different linguistic cultures. It gives the characteristics and behavior traits of a particular ethno-type.
Keywords: semiosphere, mental sphere, Vietnam comparison, translation pitfalls, the Chinese alphabet nonverbal
В статье рассматриваются четыре независимых описания семиосферы различных лингвокультур. Приводятся характерные особенности поведения и черты, присущие тому или иному этнотипу.
Ключевые слова: семиосфера, ментосфера, вьетнамские сравнения, переводческие ловушки, китайцы, невербальный алфавит
Основная часть
Дом и дорога в представлении вьетнамцев
Мой приятель, вьетнамец, проучившийся в России лет пятнадцать, рассказывал, что когда, наконец, к нему приехала семья (жена и двое детей - мальчик семи лет и девочка пяти лет), ему пришлось забыть о своих делах и буквально не отходить от них. К снегу и выбеленным деревьям во дворе дети привыкли быстро. И гораздо медленнее привыкали к людям. Однажды, когда в лифт зашла высокая и крупная женщина - девочка расплакались. Дома отцу удалось докопаться до причины слез: «Тетя - слишком большая». Такими же большими показались ей (мальчик оказался похрабрее) и гости-вьетнамцы, приходящие в дом; она от них пряталась. С квартирой - большой трехкомнатной - тоже не все сразу утряслось: непривычной оказалась высота (9-ый этаж) и самое главное - отсутствие знакомых ориентиров.
Как правило, традиционный вьетнамский дом состоит из «трех частей и двух крыльев»: «часть» - это внутреннее пространство дома, ограниченное столбами и стропилами, а «крыло» - левая или правая «доля» дома. Этот дом - одноэтажный, и в нем три комнаты; две небольшие («крылья») и одна центральная, делящаяся на три части (но без стен и перегородок; столбы в ней служат знаками того, где одна «часть» переходит в другую). Центральную комнату вьетнамцы считают наружной (внешней), а боковые - внутренними. Во «внешней» комнате находится алтарь предков и мягкая мебель для приема гостей (собственно - это гостиная), а «внутренние» служат спальнями и местом хранения имущества и продуктов (и в московской квартире вьетнамцы воспринимают гостиную как внешнюю часть дома, а спальню - как внутреннюю). В нетрадиционном доме (в таком, где комнаты располагаются не слева направо, а поочередно) передняя комната также воспринимается как внешняя, а задняя как внутренняя. Но это противопоставление (безусловно, бессознательное) может и нейтрализоваться, например, в том случае, если спальни родителей и спальни детей расположены рядом или напротив друг друга, тогда считается, что у этих комнат - одинаковый статус.
Для русских спать на кровати - значит спать или с краю или у стенки; для вьетнамцев спящий у стенки воспринимается как спящий «внутри», а спящий на краю или на середине кровати как спящий «снаружи». Если в комнате находятся две кровати и они стоят в ее центре, то кровать, стоящая ближе к двери, считается наружной, а стоящая дальше - внутренней. Но возможна и другая оценка - в зависимости от наблюдателя, который будет считать кровать, стоящую ближе к нему, передней, а стоящую дальше - задней.
В доме различаются главные и неглавные комнаты: в первых живут хозяева, во вторых - прислуга (хозяйские комнаты строятся так, чтобы находиться повыше остальных). И даже в домах (или квартирах) современного европейского тина сохраняется традиционная ориентация на «верхние» и «нижние» помещения. Говорят: «Подняться в дом», но «спуститься в кухню».
Хотя каждый дом - чья-то крепость, из него все-таки уходят и снова туда возвращаются. В микроквартале (зона соседних домов, переулков и улиц) вьетнамец также ориентируется по-своему; если дом, к которому он движется, находится за пределами переулка, на этой же стороне улицы, то идущий ВЫХОДИТ туда. В том случае, когда два дома находятся на пересечении переулка и улицы, вьетнамец ВЫХОДИТ к дому, если его фасад смотрит на улицу (считается, что дом находится ВНЕ переулка) и ПЕРЕХОДИТ к дому, если его фасад смотрит в переулок.
При расширении зоны перемещения учитываются другие факторы: 1) рынок или почта находятся рядом с микрокварталом. Тогда вьетнамец также ВЫХОДИТ к ним; 2) они находятся вне микроквартала (на севере или на юге). В этом случае вьетнамец ПОДНИМАЕТСЯ к ним.
Движение из города к морю (порту) считается движением «наружу»; такой же считается поездка в городские пригороды. Но ехать, например, в Чолон (район компактного проживания китайцев в Хошимине) - значит ехать ВНУТРЬ города.
Считается также, что движение с севера на юг - это движение из открытого в замкнутое пространство (движение ВНУТРЬ), причем к востоку или юго-востоку (приморские районы страны) можно СПУСТИТЬСЯ, а к северу, северо-западу и юго-востоку (горные районы) можно лишь ПОДНЯТЬСЯ.
Вьетнамцы могут мыслить «я» и как конечную точку движения, и как указание на МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ этого «я» в пространстве (например, приглашение: «Оставайтесь сегодня вечером ночевать у меня» передается по-вьетнамски лишь как; «ВЕЧЕР СЕГОДНЯ СПАТЬ ОСТАВАТЬСЯ МЕСТО Я»), а само движение могут рассматривать либо в целом, либо выбирать из него значимые отрезки. Например, два вопроса к землякам: «Ходили ли Вы в Большой театр?» (досл.: ВЫ УЖЕ ПРИЙТИ БОЛЬШОЙ ТЕАТР ЛИ?) и «Вы уже были в большом театре?» (досл.: ВЫ УЖЕ ВОЙТИ БОЛЬШОЙ ТЕАТР ЛИ?) предполагают наличие двух образов у спрашивающего. В первом случае он мыслит себя находящимся в гостинице вместе со своими земляками и представляющим путь ОТ ГОСТИНИЦЫ К ТЕАТРУ, во втором - он «выбирает» последний отрезок пути, представляя, что он находится РЯДОМ С ТЕАТРОМ (Ли Тоан Тханг, 1993).
Вьетнамские сравнения как переводческие ловушки
Прежде чем познакомить вас с ними - нужно, наверное, сказать вот о чем: русские и вьетнамцы различаются между собой фокусировкой когитивно-когнитивного внимания. Если мы, разговаривая, стараемся дать представление о предмете в целом, то вьетнамцы - лишь о его части. Судите сами: «золотая печень + железный живот» = преданность, «прохладная + рука» = способность к лечению или воспитанию кого-либо, «вкусные + глаза» = приятный на вид, «синие + глаза» = очень бояться, «прямая + спина» = ленивый. Русский может сказать: «Я очень устал», и не уточнять, от чего, вьетнамец обязательно уточнит: устал от работы, ходьбы, устал вертеть шеей. Когда он говорит, что у него «переворачивается печень» - это означает, что он злится (бесится), А желая похвалить кого-либо, он скажет: «Светлый живот», имея ввиду, что этот человек - умный.
Конечно, и русским, и вьетнамцам свойственны и общие оценки-характеристики: «уши чуткие, как у собаки», «шея длинная, как у гуся», но есть и такие сравнения, которые вряд ли пришли бы на ум русскому - например, сравнение маленьких ушей с ушами мыши или сравнение красивых (круглых) глаз с глазами голубя.
Хотя еще римляне полагали, что «с трудом верится тому, чему верить тяжело», давайте все же попробуем справиться с этой тяжестью. Итак, с чем же сравнивают вьетнамцы тонкие губы или прямые ноги? С бумагой или черенком листа кокосовой пальмы. Плоская голова похожа, по мнению вьетнамцев, на голову сома, а пухлые щеки - на блины из рисовой муки. Пальцы на ноге, если они не тесно прижаты (растопырены) напоминает им утиную лапу или веник, согнутая (горбатая) спина - сваренную креветку, большие глаза - крупную улитку, «длинная» (русские скажут: «широкая») спина - коромысло или спину гиббона, короткая шея - спину свиньи (русские в этом случае указывают на толщину: толстая, как у свиньи) или черепахи, короткие пальцы - такие же бананы, рябое лицо - осиное гнездо, а густые брови - гусеницу (или веник).
Кстати (аd vосеm), если вы угостите вьетнамцев конфетами «Мишка на севере» («Мишка косолапый») - не удивляйтесь их недоумению и расспросам: это для нас он неловок и неуклюж, а для них - жаден, дерзок и нагл.
Китай: по воспоминаниям и книгам
Если рассказывать о Китае - на это придется, видимо, потратить всю жизнь. 1001 ночи явно не хватит. Единственный выход - поверить памяти: в ее янтаре застывают отнюдь не случайные частицы увиденного. А к ним прибавляются - тоже выборочно - что-то из прочитанного. Из какой книги - иногда и не вспомнишь. Остаются детали и факты, которые нужны для памяти.
Сейчас Пекин меняет свое лицо: на нем все больше западноевропейского и американского грима. Строятся новые высотные дома (похожие на те, что привычны и для Венгрии, и для Японии), сносятся старые районы - мне говорили, что, например, Хайдянь, соседствующий с Пекинским университетом, я не узнаю и в нем заблужусь - проводятся новые автомагистрали и изобретаются хитроумные шоссейные развязки. И это тоже понятно: в Пекине - многолюдно, как и во всей стране: Китай - «тесная» страна (в ней живет больше миллиарда человек).
Если я приехал бы в Пекин, то поскорее попытался забыть бы о его центре, например, об улице Чаньанцзе (о нашей Тверской). Но добрался бы до Пекинского университета (говорят, он внешне почти не изменился). Он там, за четырехугольником кирпичных стен, там коттеджи для преподавателей, студенческие общежития и учебные корпуса, а вокруг - зеленые фейерверки кустов и деревьев. И густая маслянистая тень под ними. И тишина. И пруды. И дорожка петляет, сталкиваясь с тем, что и не замечал: постамент, на нем треножник (колокол?), отлитый в такие времена, что и не верится. Медь потемнела, и в ней кое-где зеленые штрихи плесени.
От университета быстрее добираться и до Ихэюаня - летней резиденции императрицы Цыси. Когда-то я обошел этот парк весь, подгоняемый жадностью глаз и нетерпением любознательности. И зря. Нужно было купить мороженное (у нас оно слаще и сытнее, у китайцев - фруктовый удлиненный кусочек льда, насаженный на палочку) и медленно идти по галерее, незаметно петляющей вдоль берега озера: тень, росписи на потолке (цветы и мифы), неожиданный ракурс пейзажа, возникающий из-за незаметного изгиба галереи, выдох прохлады с озер Ихэюаня. И пусть вода мутновата, но когда белорозово цветут лотосы, ее почти не замечаешь (да ее почти и не видно) и кажется, что лодка плывет по листьям.
И все-таки в город съездить придется. Ради Гугуна, некогда императорского дворца. Ему 500 с лишним лет. И лучше туда придти ранним летним утром: попрохладнее и людей поменьше. Собственно, Гугун - это комплекс зданий, своего рода соты, каждая ячейка которых уникальна. Картины и утварь, фарфоровые вазы, каменные и медные звери - духи неба и земли, таблички с пояснениями (от них кругом идет голова) запестрят перед вами. Но самое главное - не этот познавательный калейдоскоп, а нечто другое. Попробуйте остановиться в одном из переходов. И, оставшись в одиночестве, оглянитесь и прислушайтесь: вверху - голубой зрачок неба, вокруг - желто- и красно-коричневое. И гулкая обступающая тишина. Затягивающаяся петлей.
Лето в Пекине похоже на наше, но жара и духота переносятся тяжелее. Весна ошеломительна взрывами цветенья и скоротечна: словно боится опоздать. Лучше всего - осень: мягкая, теплая, тихая. Зимой морозов, похожих на наши, не бывает, но от ветра, если не наденешь шерстяного свитера, быстро начинаешь поеживаться. Да еще лессовая пыль впридачу. Китайцы защищаются от нее мелкоячеистыми решетками на окнах, но она и сквозь них просачивается.
Конечно, в Китае не предложат бараньего бока с кашей - блюда, которое предпочитал всем остальным Собакевич. На юге едят морскую рыбу, омаров, крабов, осьминогов. Жуют бетель и грызут сахарный тростник (он считается лакомством). Чаепитие - на первом месте, как, впрочем, и на севере. Лучший чай («Учжи» - «Пять пальцев», название горы) разводят на острове Хайнань. Дело вкуса, но особенно хорош он, если его «приправят» жасмином.
Особой популярностью (с севера до юга) пользуются «цзяоцзы» (пельмени). Но мне почему-то кажется, что не было ничего вкуснее лапши с курицей в харчевне Хайдяня или супа «трех ароматов» (прозрачный, почти не заправленный, пахнущий какими-то травами) в ресторане Ихэюаня. Любят китайцы и вкусовые контрасты: например, рыбу в кисло-сладком соусе. К ним можно привыкнуть, но не окончательно: для нас привычнее моновкусовая или «нейтральная» еда.
У китайцев существует и понятие «нулевой еды»: семечек, орехов, конфет.
Если Вы приехали в Китай - не уезжайте оттуда, не побывав в Сучжоу (провинция Цзянсу) и Ханчжоу (провинция Чжэцзян). Именно о них китайцы говорят: «На небе - рай, на земле - Ханчжоу и Сучжоу». Сучжоу - китайская Венеция (говорят, это сравнение принадлежит Марко Поло), вода, сады и парки. И один из них - Шицзылинь - «Львиный лес», в котором собраны камни самой причудливой формы. Сходите и на тигровый холм: на нем похоронен основатель города Хэ Люй.
Ханчжоу помнится не тем, что там начинается великий канал (с юга на север) и не тем, что можно плюнуть на изваяние Цин Гуя (его имя - символ предательства). По правде говоря, я не решился это сделать да и туристы-китайцы отнюдь не спешили воспользоваться такой возможностью. Ханчжоу нельзя забыть, если обойдешь озеро Сиху и пройдешь по дамбам Бо Цзюйи и Су Ши (Су Дунпо) - по преданию, оба великих поэта споспешествовали, находясь на службе в Ханчжоу, строительству этих «плотин». Нельзя забыть, если подышишь теплым, пахнущим сосной и пихтой, воздухом предгорья и услышишь сплетенные из мягкости и мелодичности голоса ханчжоусских женщин.