Русская мысль, русская идея и русская литература в начале ХХ века претерпели колоссальные метаморфозы, определившие во многом дальнейшее движение русской культуры в целом. Советская литература 20-30-х годов ХХ века буквально за два десятилетия не только пересмотрела основные фундаментальные позиции, но и в корне поменяла художественно-эстетическую направленность. Переход от идеологии РАППа к идеологии Союза советских писателей нельзя назвать эволюцией, скорее, это была смена общей литературной концепции, в первую очередь отражающей политическое движение: «Новая власть нуждалась в такой «культурной революции», которая бы опиралась только на большевистский идеологический диктат» [10, с. 166]. В выборе сюжетно-композиционных построений, проблематики, основных тем произведений советские писатели должны были руководствоваться принципом партийности. Однако часто идеологические требования расходились с реальной жизнью страны, которая с трудом переходила на новые стандарты бытия.
В этой связи к советской эпохе 1920-1930-х годов часто применяется термин «слом повседневности» (С.Н. Лебедева, Н.Н. Козлова и др.), под которым понимается отсутствие «укорененности» маленького человека в новой советской действительности [5]. Это явление нашло яркое выражение в творчестве одного из самых ярких советских писателей 1920-1930-х годов - Л.Н. Завадовского. Видимо, поэтому критики-современники часто обвиняли его в отставании от социалистического роста литературы, утверждая, что «писатель еще не проникся социалистическим сознанием в такой мере, чтобы оно стало его мировоззрением, и социалистические проблески нашей действительности он дает еще художественно недостаточно сильно и убедительно» [6, с. 95].
Завадовский принимал активное участие в современном ему литературном процессе: в 1920-е годы он был членом группы «Перевал», позднее, в 1930-е, зачислен в Союз советских писателей, но, несмотря на это, настойчиво «от писателя требовали показать роль партийных организаций, коммунистов и комсомольцев, идущих “во главе масс”» [Там же, с. 130], так как литература, будучи частью советской культуры, должна была «выступить в роли проводника идей коммунизма» [10, с. 166].
Прямых антисоветских убеждений в произведениях Завадовского не высказывается, но при этом в его творчестве нет и льстивых восхвалений в адрес большевиков. Герои пытаются определить свое отношение к советской власти, к новой идеологии жизни («Полова», 1926; «Соседи», 1928; «В лунную ночь», 1927; «Соломенская учительница», 1938). Герои Завадовского приняли советскую власть, но до конца еще не поняли и не осмыслили ее устроительные принципы.
Сдвиг мировосприятия, морально-этических позиций, а главное - перелом в крестьянском патриархальном укладе жизни показан в творчестве Завадовского, где одним из основных конфликтов является столкновение старых и новых позиций, стремление «обозначить соотношение событий с национальными традициями, с исторически сложившимися особенностями мировосприятия ? национальным характером» [5].
В творчестве писателя художественный мир является отражением реального мира, «вздыбленного революцией», гражданской войной, золотой лихорадкой, в котором уже произошла переоценка ценностей и началась новая жизнь с проблемами и сложностями [8]. И в центре такого мироздания находится человек, желающий упорядочить жизненный хаос и определить, как жить дальше.
Во многих рассказах Завадовского временной континуум охватывает период Гражданской войны и постреволюционного времени. Русская литература красноречиво и объемно отразила революционные события. Каждый писатель по-своему описал происходившие события. Б. Пильняк «увидел в Гражданской войне своего рода апофеоз всей русской истории» [1, с. 115], В. Шишков в «Ватаге» показал «жуткую картину революционного насилия» [Там же, с. 116], А. Серафимович в «Железном потоке» разглядел «историческую “заслугу” большевиков» [Там же, с. 117], М. Шолохов в «Тихом Доне» выразился «не однозначно в “классовом” отношении» [Там же], «многие авторы старались опоэтизировать «пролетарский авангард» революции» [Там же, с. 115].
Гражданская война и революция как средства «слома повседневности» в творчестве Завадовского показаны через отдельные детали, штрихи, отголоски и намеки, дающие лишь условные представления об историческом времени произведения («Бурун»). Но даже в этой недосказанности звучит безбожный и антигуманный голос, свидетельствующий о братоубийстве и абсолютной неудержимой ярости гражданской войны («Соседи»). Сюжеты произведений Завадовского основаны не только на конкретных исторических событиях, но и непосредственно на процессе изменения жизни, индивидуальной переоценке жизненных ценностей и ориентиров каждого героя. Писатель показывает, как люди пытаются приспособиться к формирующимся реалиям советской действительности. Насильственное прививание новых принципов жизни, слом прежнего миропорядка находят отражение не только во внешней жизни героев, но и меняют их самосознание и самоопределение.
В рассказе «В лунную ночь» суждения Никанора Васильевича основываются не на идеологических позициях, а на понимании мироустройства жизни: «Мужику работать бы и работать, а его качают, всего расшатали, никудышным сделали» [4, с. 86]. На примере героя рассказа автор показывает, как хозяйственный мужик, работник, привыкший к труду, пытается осмыслить течение смутного времени и как не поддается ему понимание всего происходящего.
Обращение Завадовского к вопросам существования крестьянства в условиях всеобщей коллективизации и укрепления советской власти, а также его интерес к процессу перехода крестьянского патриархального сознания к новым ценностным ориентирам продиктованы кардинальными изменениями социально-нравственных норм в 1920-1930-е годы. Возникающие в результате этого вопросы морально-этического характера находят отражение в творчестве писателя и провоцируют его к использованию реалистических принципов изображения деревни и ее обитателей.
В 1929 году в журнале «Печать и революция» выходит очерк «Леонид Завадовский», в котором автор Анна Шафир, анализируя ряд произведений писателя («День жизни», 1929; «В зеленых кварталах», 1927; «Корень», 1935; «На белом озере», 1926; повесть «Полова», 1926), приходит к безапелляционному выводу: «От взгляда Завадовского ускользают сложные социальные процессы, происходящие в современной деревне. Он не видит широких перспектив и неохватных возможностей, которые раскрыла революция… Деревня, изображаемая им - деревня вчерашнего дня. Даже внешние картины деревенского пейзажа однотипны и статичны… Революция, в представлении Завадовского, чужда деревне…» [6, с. 93]. Без сомнения, данная оценка творчества писателя ориентируется на требования «вульгарно-социалистической школы» [Там же], именно партийная идеология мешает объективному восприятию художественных образов в творчестве Завадовского.
Так, образ деревни показан автором в рассказах и повестях не в прошлом, а именно в ее настоящем воплощении, где уникальная особенность этого настоящего и сегодняшнего заключается в сложности и даже порой невозможности быстрого разрушения исконных национальных ценностей, веками определяющих жизнь русского народа и русской деревни. В связи с этим и возникает тезис о чуждости революционных идей крестьянству, что тоже показано в произведениях Завадовского. А «новые ощущения, навеянные революцией, освобождение от патриархальной общинной морали, отказ от традиционных ценностей» [5] воплотились в стремлениях и желаниях молодых людей и девушек, таких как Люба («Полова»), Наташа Сизова («Соломенская учительница»), Сыч («Никитино счастье»), Алексей («В зеленых кварталах»), Пронька («В лунную ночь»), Настя («Облачный день») и другие.
Возможно, Завадовский нарочито избегает показа советской деревни, чтобы не только акцентировать внимание на самобытности жизненного уклада провинции и провинциальных людей, но и вывести на первый план мысль о личностном понимании происходящих перемен: «Советским читателям необходимы были художественные эпические тексты о социально-исторических преобразованиях в городе и деревне, о человеке в контексте времени - во всем разнообразии поступков, ощущений, в процессе его духовного роста или разрушения, трансформации сознания» [Там же].
Все же Завадовскому важен сам человек в его русском национальном воплощении. Будучи провинциальным человеком, частью периферийной жизни, Завадовский как никто другой мог наблюдать происходящие в обществе метаморфозы и воплотить их в художественном произведении. Писателю важно показать антигуманные реалии жизни, но при этом без четкого определения политических приоритетов. Также Завадовский стремится воспроизвести всю сложность процесса переосмысления ценностей и зыбкость новых принципов мироустройства. Писатель в произведениях не только создает характеры провинциальных героев, образы крестьянства, но и демонстрирует суть русского национального менталитета.
В рассказе «Никитино счастье» (1927) битый и обманутый со всех сторон главный герой словно выпадает из реальной жизни, робость и немощность русского мужика перед господами, помещиками и властью, заложенные веками крепостничества, делают его слабым и податливым, неспособным к противостоянию: «Никита сидел и дрожал так, что под ним скрипела скамья» [4, с. 184]. Но вместе с тем герои рассказов «Никитино счастье», «Корень», «В лунную ночь», «В зеленых кварталах» демонстрируют силу русского характера. Вне зависимости от времени и власти всегда созидательный труд крестьянина создает фундамент будущему.
Кардинальные перемены в жизни страны в 1920-1930-е годы способствовали формированию в литературе этого периода новых типов героев: «В прозе о деревне послеоктябрьского периода сформировалась особая типология героев: большевик-пролетарий, верный революционному долгу; крестьяне, не признавшие советскую власть; герой, колеблющийся в своих классовых симпатиях» [5]. В творчестве Завадовского главными героями произведений стали представители крестьянства и разночинной интеллигенции.
Так, автор показал, как насильственным образом корректировалось мировоззрение крестьян в сложные годы после революции и гражданской войны, когда еще новый порядок не вошел в жизнь и не заменил прежний уклад. Завадовский тонко подмечает, как трансформируется взгляд крестьянина на окружающую его действительность, на самого себя, на весь исторический ход событий: «Веками отлаженный уклад деревенской жизни в эпоху коллективизации пришел в движение, жизнь деревни менялась до неузнаваемости прямо на глазах» [7, с. 43].
Итоги «слома повседневности», воплотившиеся в деморализации масс революцией и гражданской войной, ярко представлены в рассказе «Ищейка Фред» (1929). Завадовский достаточно лаконично воспроизводит пошлую суть характера Васьки, не побоявшегося ни отца, ни народный суд, ни Бога. «В советской деревне упразднена важнейшая норма крестьянской общины ? уважение и почитание представителей старшего поколения, обесценена роль стариков как хранителей нравственно-этических традиций» [8]. Такая оторванность от дедовских порядков и устоев приводит не только к душевному сиротству, но и демонстрирует отсутствие праведности жизненных принципов.
Психологизм в показе русского характера проявился в кровавом и беспощадном сюжете рассказа «Соседи». Завадовский предельно реалистично описывает жестокость жизни, стремясь максимально натурально передать убийства и беззаконие, царившие в период разрушения основ прошлого бытия. «“Биологизация” человеческой нравственности в период революционных преобразований стимулирует низшие формы активности» [5], отсюда проистекает желание героев Завадовского убивать и бесчинствовать.
По мнению исследователей, в рассказе нашли отражение реальные события осени 1919 года, когда мамонтовцы ворвались «с гиканьем и свистом» [4, с. 10] в провинциальный город Усмань. Принимая во внимание этот факт, следует еще раз подчеркнуть стремление писателя в ярких красках передать весь небывалый ужас, пережитый людьми. В рассказе автору удается донести до читателя все тонкие грани эмоционального напряжения человека перед лицом смерти.
Размышления Савелия Трифоныча и Мойши о жизни и смерти, о правах и свободе человека, о статусе человека и его ценности кажутся объективными, соответствующими всем нормам человеческой жизни, элементарному здравому смыслу, но поведение налетчиков расходится с этим пониманием жизни, словно у них своя правда, разрешающая убийства и грабеж. Художественный мир Завадовского порой слишком несправедлив и мучителен, писатель нарочито стремится показать человека во всем его нечеловеческом воплощении.
Мужик, по мнению писателя, не в силах понять и оценить происходящее с точки зрения политики и власти, осознать масштабность исторического течения, но он, отражая общую позицию простого народа, складывает свое суждение из того, что видит, какими предстают перед ним жизнь и люди. Герой Завадовского ? не деятель, а созерцатель, не участник, а очевидец. Единственное, на что направлены его мысли, так это на поиск ответов на вопросы о том, как наладить свою жизнь, как выжить в современных реалиях. Герой цепляется за жизнь обеими руками, но ухватить ее всецело не может: «На проклятую нашу жизнь черную тучу надо с молнией, с грозой, а потом - закон» [Там же, с. 158], ? восклицает героиня повести «Полова».
Показывая жизнь крестьян в постреволюционной деревне и саму «деревню, которую якобы осчастливила Октябрьская революция» [6, с. 44], Завадовский находит в ней все больше неразрешенных вопросов. Автор не проводит временные параллели с точки зрения хуже или лучше, он выводит на поверхность социальные, моральные, этические конфликты, появившиеся в ходе брожения масс.