Феномен «слома повседневности» раскрывается и в межличностных отношениях героев ряда произведений. «Патриархальная форма организации супружеского союза складывалась в российской культуре на протяжении нескольких столетий» [Там же, с. 73]. В 1920-1930-е годы христианское восприятие семейной жизни претерпевает окончательный крах. Завадовский не показывает семью как целостный, единый элемент социальной жизни. В романе «Золото» (1935), в повестях «Полова» (1926) и «Соломенская учительница» (1938), рассказах «Клевер» (1935), «Беленький домик» (1929), «Мамка» (1929), «В зеленых кварталах» (1927) автор изображает развалившийся институт семьи. В этих произведениях робкое чувство любви сменяется физиологией, формируется новая этика понимания брака, семьи, гендерных отношений.
Это наиболее ярко показано в повести «Полова», где на примере решения женского вопроса в условиях изменения ценностных ориентиров автор показывает невозможность быстрого «слома повседневности» [5]. Исследователи отмечали «глубокую разработку характера главной героини, которой новые времена дали возможность осознать себя не безропотной матерью-одиночкой, а личностью, способной бороться за свои гражданские права» [6, с. 68]. Но эта борьба оказывается бессмысленной, так как патриархальное представление жизни еще не искоренено в умах и сознаниях людей.
Сюжетно-тематическая направленность повести обусловлена рассмотрением вопроса об изменении роли и функции женщины в советском обществе, тенденцией к равноправию полов и восприятием нового представления о семье еще не сломленным старым мироощущением крестьянства. Со становлением советской власти, с построением новой жизни меняются ценностные ориентиры общества, мировоззрение людей претерпевает серьезные изменения, трансформируются взгляды на прежние устои. И если раньше было немыслимым, что женщина будет требовать от мужчины алименты, то теперь это входит в повседневную жизнь, пока еще не становясь нормой, но уже давая женщине юридическую защиту.
В доме одной из героинь, Арины, собираются женщины деревни в надежде разрешить вопрос: стоит ли искать помощи в суде? По сути, весь их разговор сводится к столкновению старых и новых представлений женщин о жизни. Разрушение устоев кажется невозможным, а независимость и самостоятельность женщины - просто небывалым социальным явлением: «Спокон веку так, ? мужик хозяин: и побьет, и приголубит» [4, с. 128]. Но рада ли женщина такой участи, такой отведенной ей роли: «Мы с тобой матушка, видали, ской от старого ? от закона было сладко. Будешь в каторге, праздник ? в синяках. Не хотела я этого дитю своему. Думала, надеялась, по новым правилам будут жить, по добровольным» [Там же, с. 129]. Разговоры женщин так и остаются пересудами, на деле те женщины, которые уже использовали новые законы, счастливо не живут:
«Ан оказалось: от старого ушли, а к новому семь верст до небес, не нашему носу» [Там же].
Вопрос о новой роли, новой жизни женщины рассматривается в рассказе «Беленький домик», сюжет которого основывается на любовной драме. Герои рассказа - молодая девушка Дина и ее супруг Николай - живут «по-современному» [3, с. 238], то есть в неофициальном браке. Дина пытается уверить себя в необязательности регистрации отношений, даже в абсурдности этого, хотя в душе боится осуждений.
Писатель ставит героиню в зависимое положение от мужчины, так как она искренне его любит, доверяет ему и чувствует ответственность за их будущее. Автор выводит на поверхность лживость и пошлость отношений между людьми, тем самым показывая моральную и нравственную деградацию не только героя рассказа, но и общества в целом. Современное время, отказ от традиционного понимания института семьи, поступление всеми жизнеобразующими ценностями и принципами не привели к новому положению женщины, более того, она стала еще слабее.
Литературный процесс, отражая доминантные черты исторического времени, заставлял писателей с особым вниманием всматриваться в реалии жизни. В 20-30-е годы ХХ века «русский менталитет подвергался насильственной ломке в связи с событиями большевистской “модернизации” и формированием в ходе нее нового, советского человека» [11, с. 224]. Завадовский, как истинный художник, не мог пройти мимо изменений патриархального мироощущения русского деревенского человека, в котором доминирует, как считали советские идеологи, устарелые и примитивные религиозно-бытовые убеждения.
Образ сельской учительницы Наташи Сизовой в повести «Соломенская учительница» продиктован партийным представлением о новом человеке новой эпохи. Молодая девушка, не боясь трудностей, самоотверженно строит социалистическое будущее, являясь его же продуктом. Жизненные позиции и мировоззрение юной учительницы сложились благодаря идеологической пропаганде большевистской власти. Ее оппонентом выступает старая женщина Васильевна, знавшая прежнюю жизнь при царе и выступающая защитницей и хранительницей былых традиций. Васильевна, прожившая большую часть своей жизни в соответствии с другими социальными нормами, не принимает советскую логику выстраивания жизни, во многом поступками старой женщины руководят страхи.
Завадовский в своих произведениях показывал, как мучительно тяжело и «болезненно крестьяне “рвали связи с прошлым”, пытались разобраться в современной политике и самостоятельно решить жизненно важные вопросы» [5]. Вместе с тем Завадовский стремится раскрыть глубину характера русского человека, его уникальность и особенность. В рассказе «Без суда» (1929) автора интересует социально-психологические особенности крестьянства в целом. В центре сюжета ? казнь конокрадов Васьки и Никиты, событие само по себе антигуманное, но писатель маркирует бесчеловечность деяния, акцентируя внимание на толпе и ее описании. Нарядные платья, задорный смех молодежи и детей ? все это оттеняет истинную причину сбора людей. Автор рассказа не говорит о беспринципности русского человека, пришедшего «поглазеть» на казнь, не показывает мучительнo-психологическое кипение души, но вместо этого показывает сомнения в реальности грядущего.
Писатель всё же сохраняет веру в лучшие качества русского мужика, несмотря на то, что его герои переступают через главную христианскую заповедь «не убий». Они и морально, и психологически готовы к смерти конокрадов, целенаправленно ищут того человека, который сможет стать палачом и лишить жизни вора Ваську, которого прилюдно убивают. Толпу писатель оправдывает праздным любопытством, за что от ее лица извиняется старик Михеич: «Простите, тоже поглядеть прибежал, помутился разумом на старости лет» [3, с. 94].
В рассказе «В зеленых кварталах» автор совершает еще одну попытку определить особенности менталитета русского мужика на границе «слома повседневности» [5]. Главным героем рассказа является молодой мужчина, бывший банковский служащий Алексей, нашедший душевный покой в деревне. Следует отметить, что писатель создает образ человека, стремящегося к крестьянскому труду, возделыванию земли, выращиванию хлеба. В то время как в постреволюционной деревне вслед за трансформациями в общественном сознании изживается русская самобытная философия ежедневного труда и на ее месте создается идея коллективизма, автор рассказа через образ Алексея пытается возродить «важнейший нравственно-этический критерий крестьянского мировоззрения ? православная вера и труд» [Там же].
Большую часть повествования герой находится в поле на покосе, то есть в том традиционном для русской деревенской культуры пространстве, которое сопровождается неповторимой, свойственной только русскому человеку самобытностью и символичностью. Но писателем показано, что «вместе с религиозной верой ушло и отношение к полевым работам как творческому, одухотворенному процессу, создающему особую психологическую атмосферу, эмоциональный подъем, ощущение радости общинного труда» [Там же]. Только где-то далеко, словно в прошлом, Алексей слышит, как косят мужики и раздаются веселые песни. Завадовский очень тонко, еле заметными штрихами провел грань между той патриархальной, чрезвычайно душевной и гармоничной жизнью и тотальным одиночеством Алексея, метафорически изобразив всю суть и смысл забываемого прошлого и грядущего настоящего.
Таким образом, в 20-30-е годы ХХ века уникальность и неповторимость процесса трансформации форм и содержания русской литературы в советскую литературу достигает кульминационной точки. Буквально за два десятилетия литература вырабатывает новые идеологические ориентиры. И такое активное идейное и тематическое видоизменение, естественно, спровоцировало коренную и абсолютную, во многом даже насильственную трансформацию литературного процесса в целом.
Советская идеология требовала от писателей поддержания политики партии, что заключалось в демонстрации будущей коммунистической жизни, в которой люди «живут красивой, трудовой, героической жизнью и искренней радостью за свои достижения» [9, с. 162]. Так, на страницах произведений «официальная версия советской действительности превратилась в социалистическую утопию» [Там же].
Описывая реальные исторические факты (гражданская война, революция, коллективизм, раскулачивание и др.), Завадовский не ставит целью интерпретировать или анализировать советскую действительность, но его герои показаны через собственную индивидуальную рефлексию на происходящие изменения жизни. Так, описание исторических процессов рассматривается автором не как цель произведения, а как вспомогательный элемент отражения этих процессов в модификации доминантных патриархальных постулатов жизни. Во многих рассказах основной проблематикой является «слом повседневности», своевольное или принудительное отречение героев от устоявшихся принципов традиционного русского мироустройства, на смену которому должна прийти новая советская жизнь. Завадовский запечатлел сложный, переломный момент перехода от прошлой жизни к еще не до конца понятой и воспринятой новой.
Список литературы
литературный завадовский мировосприятие сюжет
1. Булданов В.П. Гражданская война и проза 1920-х годов // Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. 2013. № 5 (25). С. 113-122.
2. Бурмистрова С.В. Любовно-семейная проблематика в русской литературе середины ХIX века // Вестник ТПГУ. 2010. № 8 (98). С. 73-79.
3. Завадовский Л.Н. Полова: рассказы. М. - Л.: ЗИФ, 1929. 250 с.
4. Завадовский Л.Н. Рассказы, повесть / вступ. ст., сост. Д.С. Комяков, художник Л.А. Клочков. Воронеж: Центрально-Черноземное книжное издательство, 1987. 334 с.
5. Лебедева С.Н. Тема «Слома повседневности» в прозе крестьянских писателей 1920-х годов.
6. Николаев К. Гений русского рассказа: жизнь и творчество Леонида Завадовского. Воронеж, 2013. 222 с.
7. Пчелкина Н.А. Бытописание деревни 1920-30-х гг. в романе Николая Кочина «Девки» // Вестник Московского государственного гуманитарного университета им. М. А. Шолохова. Филологические науки. 2012. № 3. С. 42-49.
8. Ростовцева И. Россыпи нового // Литературная газета. 1968. 24 июля.
9. Симмонс Э.Дж. Политический контроль и советская литература // Политическая лингвистика. Екатеринбург, 2008. № 1 (24). С. 156-163.
10. Титарева Л.Д. Литература как средство идеологического контроля в советской культуре довоенного периода // Гуманитарный вектор. Серия «Педагогика, психология». 2010. № 4. С. 166-170.
11. Хомяков В.И., Винская О.В. Парадигмы русского национального характера // Вестник Омского университета. 2012. № 3. С. 224-226.