Материал: Соловьев

общество, разве эта безжалостность, фактически несомненная, есть нечто

безусловно роковое, и даже фактически - разве она что-нибудь

неизменное? Разве это не исторический факт, что отношение государства

к его врагам прогрессирует именно в смысле меньшей жестокости и,

следовательно, большей жалости? Прежде их

523

мучительно истребляли целыми семьями и родами (как еще и теперь

делается в Китае); потом каждый стал отвечать за самого себя, далее

изменился самый характер ответственности: перестали мучить

преступников ради одного мучения; наконец, теперь ставят уже и

положительную задачу нравственной помощи им. Чем же в последнем

основании обусловлены такие перемены? Когда государство ограничивает

или упраздняет смертную казнь, отменяет пытки и телесные наказания,

заботится об улучшении тюрем и мест ссылки, не ясно ли, что, жалея и

защищая мирных людей, страдающих от преступлений, оно начинает

распространять свою жалость и на противную сторону - на самих

преступников? Следовательно, указание на одностороннюю жалость

начинает терять силу уже фактически. И именно лишь благодаря

государству организация жалости перестает быть одностороннею, ибо

людская толпа и теперь еще в своем отношении к общественным врагам

руководится в большинстве случаев старыми безжалостными максимами:

собаке собачья и смерть; поделом вору и мука; да чтоб и другим

неповадно было. Такие максимы теряют практическую силу благодаря

именно государству, которое более свободно в этом деле от

односторонности в том и другом отношении, так как, властно сдерживая

мстительные инстинкты толпы, готовой растерзать преступника,

государство вместе с тем никогда не откажется от обязанности

человеколюбия - противодействовать преступлениям, как хотели бы те

странные моралисты, которые на деле жалеют только обидчиков,

насильников и хищников при полном равнодушии к их жертвам. Вот уже

действительно односторонняя жалость! *

XV

Менее грубое недоразумение по поводу нашего понятия о государстве

может явиться со стороны юристов-философов, видящих в государстве

воплощение права как начала безусловно самостоятельного и отдельного

от нравственности вообще и от мотивов милосердия в особенности.

Действительное различие между правом и нравственностью было нами

прежде указано** : оно не упраздняет связи между ними, а, напротив,

обусловлено именно

__________

* См. выше, глава "Уголовный вопрос с нравственной точки

зрения".

** См. выше, глава "Нравственность и право".

524

этою связью. Для того чтобы на место этого различия поставить

отдельность и противоположность, нужно искать безусловного принципа,

определяющего в последнем основании всякое правовое отношение, как

такое, где-нибудь вне нравственной области и по возможности дальше от

нее.

Таким ненравственным и даже противонравственным началом для права

представляется прежде всего сила или мощь: Macht geht vor Recht./30/ Что

правовые отношения в историческом порядке следуют за насильственными,

это так же несомненно, как и то, что в истории нашей планеты

органическая жизнь явилась после и на основе процессов неорганических,

из чего, конечно, не следует, чтобы собственным принципом органических

форм, как таких,, было неорганическое вещество. Игра естественных сил

в человечестве есть лишь материал правовых отношений, а никак не их

принцип, иначе в чем же было бы различие между правом и бесправием?

Право есть ограниченная сила, но дело именно в том, что ограничивает

силу.

Подобным образом и нравственность можно определить как преодолеваемое

ало, из чего не следует, чтобы принципом нравственности было зло.

Мы не подвинемся дальше в определении права, если взятое из физической

области понятие силы заменим более человеческим понятием свободы. Что

в глубочайшей основе всех правовых отношений лежит индивидуальная

свобода, это несомненно, но есть ли она действительно безусловный

принцип права? Это невозможно по двум причинам: во-первых, потому- что

она в действительности не безусловна, а во вторых, потому, что она

вообще не есть определяющий принцип права. По первому пункту я хочу

сказать не то, что человеческая свобода никогда не бывает безусловной,

а лишь то, что она не имеет этого характера в той области реальных

отношений, в которой и для которой существует право. Предположим, что

какой-нибудь во плоти живущий на земле человек действительно обладает

безусловною свободою, т. е. что он может одним актом своей воли,

независимо ни от каких внешних условий и посредствующих необходимых

процессов, совершать все, что он хочет. Ясно, что такой человек стоял

бы вне области правовых отношений: если бы его безусловно свободная

воля определилась в сторону зла, никакое чужое действие не могло бы ее

ограничить, она была бы недоступна для закона и власти, а выражает собою право. Если свобода одного человека будет

ограничена свободою его ближнего, который свободно свернет ему голову

или посадит его по своему усмотрению на цепь, то это вообще не

называется правом, и во всяком случае такое ограничение свободы не

представляет никаких специфических признаков правового принципа, как

такого. Их нужно искать не в факте какого-нибудь ограничения свободы,

а в равномерном и всеобщем характере ограничения: если свобода одного

ограничивается равным образом, как и свобода другого, или если

свободному действию каждого полагается общий для всех предел, тогда

только ограничение свободы получает правовой характер.

Итак, принцип нрава есть свобода в пределах равенства, или

обусловленная равенством, следовательно, свобода условная. Но и

равенство, ее определяющее, не есть безусловно самостоятельный принцип

для права. По существенному своему признаку правовая норма отвечает

кроме требования равенства необходимо и требованию справедливости. Эти

два понятия хотя и сродны, однако далеко не тождественны между собою.

Когда фараон египетский издал закон, повелевающий умерщвлять всех

еврейских новорожденных /31/, то несправедливость этого закона, конечно,

состояла не в одном только неравенстве отношения к еврейским и к

египетским младенцам; и если бы фараон повелел затем умерщвлять не

одних еврейских, но всех новорожденных вообще, то хотя этот новый

закон удовлетворял бы требованию равенства, однако никто не решился бы

назвать его справедливым. Справедливость не есть простое равенство, а

равенство в исполнении должного. Справедливый должник есть не тот,

который равно отказывается в уплате всем своим кредиторам, а тот,

который всем им равномерно выплачивает свой долг; справедливый отец не

тот, конечно, который одинаково равнодушен ко всем своим детям, а тот,

который показывает им всем одинаковую любовь.

Есть, значит, равенство несправедливое и равенство справедливое,

и право определяется последним, т. е. окончательно - справедливостью.

Это понятие уже переводит нас прямо в область нравственную. А здесь,

как мы знаем, каждая добродетель не есть отдельная клетка, а все они.

526

в том числе и справедливость, суть различные видоизменении единого

или, точнее, триединого начала, определяющего наше должное отношение

ко всему; притом справедливость, как принадлежащая к области

нравственного взаимоотношения человека с ему подобными, есть лишь

видоизменение основного должного мотива таких отношений, именно

жалости: справедливость есть жалость, равно мерно применяемая. *

Итак,

поскольку право определяется справедливостью, оно по существу своему

связано с областью нравственною; все определения права, старающиеся

отделить его от нравственности, не доходят до существа дела. Так,

кроме указанных - что значит знаменитое определение (Иеринга) /32/, по

которому право есть защищенный или "огражденный интерес"? Нет

никакого сомнения, что право защищает интересы, однако не всякие.

Какие же именно? Очевидно, только интересы справедливые, или, другими

словами, оно защищает всякий интерес в меру его справедливости. Что же

тут разумеется под справедливостью?

Сказать, что справедливый интерес есть интерес, огражденный правом,

очевидно, значило бы впасть в грубейший логический круг, избежать

которого можно только, если разуметь и здесь справедливость по

существу, т. е. в нравственном смысле. Это не мешает в самом

нравственном начале признавать со стороны неизбежных условий его

осуществления различные степени и сферы действий каково различение

правды внешней, формальной, или собственно юридической, от правды

внутренней, существенного или чисто нравственной, причем верховным и

окончательным мерилом правого и неправого остается одно и то же начало

- нравственное. Возможное столкновение между "внешнею" и "внутреннею"

правдой в частных случаях само по себе ничего не говорит против их

однородности, так как не меньшее столкновение может быть и при

осуществлении самого простого и основного нравственного побуждения,

напр., когда жалость требует от меня спасать из воды двух утопающих и,

не имея возможности вытащить обоих, и должен выбирать между тем или

другим: если факт столкновения между двумя движениями жалости не

доказывает, что сама жалость есть начало, противоречащее самому себе,

то случаи затруднительного выбора между сложными применениями права и

нравственности в тесном смысле так же мало могут убедить в их

существенной и несводимой к единству противополож-

_____________

* " См. выше, глава "О добродетелях".

527

ности. Так же мало убедительно и то, что понятия о справедливости и

нравственности меняются исторически; это могло бы что-нибудь значить,

если бы при этом права и законы оставались неизменными. Но они еще

более разнятся по местам и временам. Итак, что же? Меняются понятия о

справедливости, меняются права и законы, но остается неизменным одно:

требование, чтобы права и законы были справедливы. Следовательно,

независимо от всяких внешних условий остается внутренняя

обусловленность права нравственностью. Чтобы избежать этого

заключения, нужно уйти слишком далеко: в ту страну, виденную

богомолками Островского, где законные просьбы к Махмуту Турецкому и

Махмуту Персидскому должны были начинаться обращением: суди меня,

суди я неправедный !

Определение Иеринга варьируется в той формуле, по которой право

есть разграничение интересов в отличие от нравственности как оценки

интересов. Что право разграничивает интересы - это так же несомненно,

как и то, что оно их защищает. Но этот факт сам по себе еще не дает

никакого понятия о существе права, ибо интересы разграничиваются и на

таких основаниях, которые вовсе не имеют юридического характера, и,

следовательно, определение оказывается слишком широким. Так, если

разбойники в лесу, ограбив путешественников, оставят им жизнь, а себе

возьмут только их имущество, то это, несомненно, будет разграничение

интересов, но видеть здесь что-нибудь общее с правом можно разве

только в том смысле, в котором всякое насилие есть выражение права -

именно кулачного, или права силы. В серьезном же смысле право

определяется, конечно, не фактами разграничения интересов, а общею и

постоянною нормой такого разграничения. Чтобы иметь правовой характер,

разграничение интересов должно быть правильным, нормальным, или

справедливым. Различая нормальные разграничения интересов от