Материал: Соловьев

ненормальных и относя к праву только первые, мы, очевидно, делаем их

оценку, и, следовательно, мнимое противоположение между правом и

нравственностью падает само собою. Когда мы находим какие-нибудь законы

несправедливыми и стремимся к правовой их отмене, то, не выходя из

области юридической, мы, однако, занимаемся не каким-нибудь реальным

разграничением интересов, а прежде всего оценкою существующего

разграничения, а оно в свое время тоже было обусловлено оценкою,

только другою, с которою мы теперь не согласны.

Итак, если нравственность определяется как оценка

528

интересов, то право по существу входит в нравственность. Этому

нисколько не противоречит то, что мерило оценки для права и для

нравственности (в тесном смысле) - не одно и то же: самое это

различие, т. е. необходимость допустить область юридических

отношений вне области отношений чисто нравственных, имеет не другое

какое-нибудь, а опять-таки нравственное основание, именно в

требовании, чтобы высшее, окончательное добро осуществлялось безо

всякого внешнего принуждения, следовательно, при известном просторе

выбора между добром и злом, или, выражаясь парадоксально, высшая

нравственность требует некоторой свободы и для безнравственности, что

и осуществляется правом, обязывающим индивидуальную волю лишь к

минимальному, необходимому для общежития, добру и ограждающим ее - в

интересах истинного нравственного, т. е. свободного совершенства, от

бессмысленных и зловредных опытов принудительной праведности и

насильственной святости*.

Итак, если государство есть объективное устроение права, то именно в

силу этого оно входит неизбежно в нравственную, т. е. должную,

обязательную для доброй воли, организацию человечества.

ХV1

Связь права с нравственностью дает возможность говорить и о

христианском государстве. Было бы несправедливо утверждать, что до

христианства государство было лишено нравственной основы. Не говоря о

царствах иудейском и израильском, которым пророки прямо ставили

нравственные нормы и обличали за их неисполнение, и в языческом мире

достаточно вспомнить хотя бы образ афинского царя Тезея, с опасностью

жизни освобождающего сограждан от каннибальской дани Криту, чтобы и

здесь признать основной нравственный мотив государства, именно

жалость, требующую деятельной помощи обиженным и страдающим. Значит,

различие между христианским и языческим государством не в естественной

их основе, а в иных отношениях. С христианской точки зрения

государство есть только часть в организации собирательного человека,

часть, обусловленная другою, высшею частью - церковью, от которой оно

получает свое освящение и окончательное назначение - служит косвенным

образом в своей мирской области и своими средствами той абсолют-

__________

* См. выше, гл. "Нравственность и право".

529

ной цели, которую прямо ставит церковь, приготовлению человечества и

всей земли к Царству Божию. Отсюда две главные задачи государства -

консервативная и прогрессивная: охранять основы общежития, без которых

человечество не могло бы существовать, и затем улучшать условия этого

существования, содействуя свободному развитию всех человеческих сил,

которые должны стать носительницами будущего совершенного состояния и

без которых, следовательно, Царство Божие не могло бы осуществиться в

человечестве. Ясно, что как без консервативной деятельности

государства человечество распалось бы и некому было бы войти в полноту

высшей жизни, так без прогрессивной деятельности государства

человечество оставалось бы всегда на одной ступени исторического

процесса, никогда не достигло бы до способности окончательно принять

или отвергнуть Царство Божие, и, следовательно, людям не для чего было

бы жить.

В язычестве преобладала исключительно консервативная задача

государства: хотя оно способствовало историческому прогрессу, но лить

помимо своей воли и своего сознания. Высшая цель деятельности не

ставилась самими деятелями, не была целью для них, вне не слыхавших

"Евангелия Царствии". Поэтому самый прогресс здесь, хотя и отличался

формально от постепенного усовершенствования царств внешней природы,

не имел, однако, по существу чисто человеческого характера: недостойно

человека двигаться невольно к неведомой ему цели. Прекрасно

изображаются в слове Божием великие языческие монархии под видом

могучих и диковинных зверей, которые быстро появляются и так же быстро

исчезают. Природный, земной человек не имеет окончательного значения,

не может иметь этого значения и созданное таким человеком государство

- его собирательное воплощение. Но это языческое государство, будучи

по существу условным и преходящим, утверждало себя как абсолютное.

Язычники начали с обожествления индивидуальных тел (астральных,

растительных, животных и особенно человеческих) в множестве

всевозможных богов, а кончили обожествлением собирательного тела -

государства (культ монархов в восточных деспотиях, апофеоз римских

цезарей).

Заблуждение язычников состоит не в том, что они признавали за

государством положительное значение. а только в том, что они считали

его имеющим это значение о себя. Это была явная неправда. Как

индивидуальное, так и собирательное тело человека не имеет своей жизни

530

от себя, а получает ее от живущего в нем духа, что наглядно

доказывается разложением как индивидуальных, так и собирательных тел.

Совершенное же тело есть то, в котором живет Дух Божий. Поэтому

христианство требует от нас не того, чтобы мы отрицали или

ограничивали полновластность государства, а чтобы мы вполне признавали

то начало, которое может дать государству действительную полноту его

значения, нравственную его солидарность с делом царства Божия на

земле, при внутреннем подчинении всех мирских целей единому Духу

Христову.

ХV11

Возникший с появлением христианства вопрос об отношении церкви к

государству получает с указанной точки зрения окончательное,

принципиальное решение. Церковь, как мы знаем, есть богочеловеческая

организация, нравственно определяемая благочестием. По самому существу

этого мотива в церкви божественное начало решительно преобладает над

человеческим, в их связи первое преимущественно деятельное, а второе

по преимуществу страдательно: так, очевидно, должно быть при прямом

соотношении человеческой воли с высшим началом. Деятельное проявление

этой воли, требуемое самим Божеством, возможно только в мирской

области, собирательно представляемой государством и имеющей свою

действительность раньше откровения божественного начала и вне прямой

зависимости от него. Христианское государство связано с Божеством, как

и церковь, оно есть также в известном смысле богочеловеческая

организация, но уже с преобладанием человеческого начала, что возможно

только потому, что это государство имеет реализацию божественного

начала не в себе, а перед собою - в Церкви, так что Божество дает

здесь, в государстве, полный простор человеческому началу и его

самодеятельному служению высшей цели. С нравственной точки зрения

одинаково необходимо и самостоятельное действие человека, и его

безусловно подчиненное отношение к божеству, как такому, решение же

этой антиномии, совмещение обоих положений, возможно только через

различение двух сфер жизни (религиозной и политической) и двух

непосредственных ее мотивов (благочестия и жалости) - соответственно

различию ближайшего предмета действия при единстве окончательной цели.

Благочестивое отношение к Божеству (совершенному) требует жалости к

людям.

531

Христианская церковь требует христианского государства. Здесь, как и

везде, разобщение вместо различения ведет непременно к смешению, а

смешение ведет к раздору и гибели. Полное отделение церкви от

государства принуждает церковь к одному из двух: или отказаться от

всякого деятельного служения Добру и предаться квиетизму и равнодушию,

что противно духу Христову, или же, имея ревность к деятельному

приготовлению мира для пришествия Царства Божия, но не имея в

разобщении и отчуждении от государства никаких способов для реализации

своего духовного действия, церковь в лице своих властных

представителей сама хватается за реальные орудия мирского действия,

вмешивается во все земные дела и при несомненной чистоте и высоте

первоначальной цели все более и более о ней забывает в заботе о

средствах, и если бы такому смешению дозволено было упрочиться, то

церковь потеряла бы самое основание своего бытия. Не менее пагубным

оказывается это разобщение и для другой стороны. Отделенное от церкви

государство или совсем отказывается от духовных интересов, лишается

высшего освящения и достоинства и вслед за нравственным уважением

теряет и материальную покорность подданных; или же, сознавая важность

духовных интересов в жизни человеческой, но не имея, при своем

отчуждении от церкви, компетентной и самостоятельной инстанции,

которой оно могло бы предоставить высшее попечение о духовном благе

своих подданных, или о воспитании народов для Царства Божия,

государство решается брать эту заботу всецело в свои руки; а для этого

ему пришлось бы последовательно присвоить себе ех officio высший

духовный авторитет, что было бы безумною и пагубною узурпацией,

напоминающею

человека беззакония последних дней: ясно, что государство, забывая

свое сыновнее положение относительно церкви, выступало бы тут во имя

свое, а не во имя Отца.

Итак, нормальное отношение между Церковью и государством состоит

в том, что государство признает за вселенскою Церковью принадлежащий

ей высший духовный авторитет, обозначающий общее направление доброй

воли человечества и окончательную цель ее исторического действия, а

церковь предоставляет государству всю полноту власти для соглашения

законных мирских интересов с экою высшею волей и для сообразования

политических отношений и дел с требованиями этой окончательной цели,

так чтобы у церкви не было никакой принудитель-

532

ной власти, а принудительная власть государства не желала никакого

соприкосновения с областью религии.

Государство есть средняя общественная сфера между Церковью, с одной

стороны, и мате мотив такого удерживания есть жалость, чем

определяется и весь прогресс права и государства. Это прогресс не

принципа, а применений. Сфера принудительного государственного

действия зараз и отступает перед индивидуальною свободой и вместе с

тем идет вперед с помощью в бедствиях общественных. Правило истинного

прогресса состоит в том, чтобы государство как можно менее стесняло

внутренний нравственный мир человека, предоставляя его свободному

духовному действию церкви, и вместе с тем как можно вернее и шире

обеспечивало внешние условия для достойного существования и

совершенствования людей. Государство, которое, в силу собственного

авторитета, хотело бы учить своих подданных истинному богословию и

здравой философии, допуская при атом, чтобы они оставались

безграмотными, чтобы их резали на больших дорогах или чтобы они

умирали с голоду или от заразы, потеряло бы причину своего бытия,

Голос истинной церкви мог бы сказать такому государству: "Мне вверены

заботы о духовном спасении этих людей, а от тебя требуется только