Материал: Соловьев

Дарвин ссылается еще в двух словах на религиозные обычаи древних, т.

е. на фаллический культ. Но этот важный факт говорит скорее против

него. Намеренное, напряженное, возведенное в религиозный принцип

бесстыдство, очевидно, предполагает существование стыда. Подобным

образом принесение родителями в жертву богам своих детей никак не

доказывает отсутствия жалости или родительской любви, а, напротив,

предполагает это чувство; ведь главный смысл этих жертв состоял именно

в том, что убивались любимые дети; если бы то, что жертвовалось, не

было дорого жертвующему, то сама жертва не имела бы никакой цены, т.

е. не была бы жертвой.

(Лишь впоследствии, с ослаблением религиозного чувства, стали

обходить это основное условие всякого жертвоприношения посредством

разных символических замен.) На простом отсутствии стыда, так же как и

жалости, нельзя основать никакой религии, хотя бы самой дикой. Если

истинная религия предполагает нравственную природу человека, то и

ложная религия со своей стороны предполагает ее именно тем, что

требует ее извращения.

______

---> Андаманских островов не употребляют одежды: ибо нельзя же,

поясняет он, считать за таковую тонкого пояса с привязанным к нему

куском кожи. Я думаю, что с большею основательностью можно отразить

с женственное значение одежды у европейского фрака.

122

Этим реальным извращением, этою положительною безнравственностью

питались и жили те демонические силы, которые почитались в кровавых и

развратных культах древнего язычества. Разве эти религии требовали

только простого, натурального совершения известного физиологического

акта? О нет! Дело состояло здесь в потенцированном разврате, в

нарушении всех пределов, полагаемых природою, обществом и совестью.

Религиозный характер этих неистовств доказывает чрезвычайную важность

данного пункта, а если бы все ограничивалось натуральным бесстыдством,

то откуда же взялась и эта напряженность, и эта извращенность, и этот

мистицизм?

Очевидно, Дарвину незачем было бы прибегать к столь неудачным

косвенным доказательствам своего взгляда на связь человеческой

нравственности с животною, если б он мог сослаться на какие-нибудь

достоверные факты, показывающие хотя бы лишь зачаточное присутствие

стыдливости у животных. Таких фактов нет вовсе, и стыд, несомненно,

остается отличительным признаком человека даже с внешней, эмпирической

точки зрения.

II

Чувство стыда (в его коренном смысле) есть уже фактически

безусловное отличие человека от низшей природы, так как ни у каких

других животных этого чувства нет ни в какой степени, а у человека оно

появляется с незапамятных времен и затем подлежит дальнейшему

развитию.

Но этот факт, по самому содержанию своему, имеет еще другое,

гораздо более глубокое значение. Чувство стыда не есть только

отличительный признак, выделяющий чело века (для внешнего наблюдения)

из прочего животного мира: здесь сам человек действительно выделяет

себя изо всей материальной природы, и не только внешней, но и своей

собственной. Стыдясь своих природных влечений и функций собственного

организма, человек тем самым показывает, что он не есть только это

природное материальное существо, а еще нечто другое и высшее. То, что

стыдится, в самом психическом акте стыда отделяет себя от того, чего

стыдится; но материальная природа не может быть другою или внешнею для

самой себя, следовательно, если я стыжусь своей материальной природы,

то этим самым на деле показываю, что я не то же самое, что она. И

именно в тот момент, когда человек подпадает материальному процессу

природы, смешивается с ним, тут-то вдруг

123

и выступает его отличительная особенность и его внутренняя

самостоятельность, именно в чувстве стыда, в котором он относится к

материальной жизни как к чему-то другому,, чуждому и не

долженствующему владеть им.

Поэтому если бы даже были представлены единичные случаи половой

стыдливости у животных, то это было бы лишь зачаточным предварением

человеческой натуры, ибо во всяком случае ясно, что существо,

стыдящееся своей животной природы, тем самым показывает, что оно не

есть только животное. Никто из верующих в говорящую ослицу Валаама не

отрицал на этом основании, что дар разумного слова есть отличительная

особенность человека от прочих животных. Но еще более коренное

значение в этом смысле принадлежит половой стыдливости у человека.

Этот основной факт антропологии и истории, не замеченный или

намеренно пропущенный в книге современного корифея науки, был за три

тысячи лет до него вдохновенными чертами отмечен в книге более

авторитетной. "И открылись глаза у них обоих (в момент грехопадения) и

узнали, что наги они; и сорвали листьев смоковницы и сделали себе

опоясание. И услышали голос Превечного Бога.., и скрылись человек и

жена его от лица Превечного Бога среди деревьев сада. И воззвал

Превечный Бог к человеку и сказал ему: где ты? - И сказал (человек):

голос твой услышал я в саду и убоялся, ибо наг я, и скрылся. И сказал

(Бог): кто возвестил тебе, что ты наг?" В момент грехопадения в

глубине человеческой души раздается высший голос, спрашивающий: где

ты? где твое нравственное достоинство? Человек, владыка природы и

образ Божий, существуешь ли ты еще? - И тут же дается ответ: я услышал

божественный голос, я убоялся возбуждения и обнаружения своей низшей

природы: я стыжусь, следовательно, существую, не физически только

существую, но и нравственно, я стыжусь своей животности,

следовательно, я еще существую как человек.

Собственным действием и испытанием своего существа достигает

человек нравственного самосознания. Материалистическая наука тщетно

пыталась бы дать со своей точки зрения удовлетворительный ответ на

столь давно поставленный человеку вопрос: кто возвестил тебе, что ты

Самостоятельное и первоначальное значение чувства стыда было бы

устранено, если бы удалось связать этот нравственный факт с

какою-нибудь материальною пользою для особи или для рода в борьбе за

существование. В таком случае стыд можно было бы объяснить как одно из

проявлений инстинкта животного самосохранения - индивидуального или

общественного. Но именно такой связи и невозможно найти.

Стыдливое отношение к половым актам может представляться

выгодным для особи и рода, как охраняющее от злоупотреблений этою

важною функцией организма. У животных, покорных инстинктам, не бывает

никаких вредных для самосохранения излишеств, но человек, вследствие

большей силы индивидуального сознания и воли, получает возможность

таких злоупотреблений, и вот против самых пагубных из них - половых -

развивается у него на общих основаниях естественного подбора полезный

противовес - чувство стыда. Такое рассуждение кажется основательным,

но только кажется. Здесь есть, во-первых, внутреннее противоречие.

Когда против пагубных излишеств оказывается у человека бессильным

самый основной и могущественный инстинкт самосохранения, то откуда же

возьмет силу новый, производный инстинкт стыда? А если (как оно и есть

на самом деле) инстинктивные внушения этого чувства не имеют над

человеком достаточной власти, то, значит, никакой специальной

полезности у стыда не оказывается, и он остается необъяснимым с

утилитарно-материалистической точки зрения. Вместо того чтобы быть

противовесом для человеческих злоупотреблений или нарушения

естественных норм, он является только лишним предметом такого

нарушения, т. е. совершенно ненужным осложнением. С этим связано

другое соображение, подрывающее утилитарный взгляд на чувство стыда.

Дело в том, что это чувство сильнее всего проявляется до наступления

половых отношений: стыд всего явственнее и громче говорит virginibus

puerisque /7/, так что если бы его голос имел прямое практическое

действие, то он сделал бы невозможным самый тот факт, против

злоупотреблений которым он будто бы направлен, следовательно, если бы

стыд имел практическое значение, то он не только был бы не полезен, но

был бы пагубен и для особи, и для рода. Но если на деле стыд не имеет

практического применения даже тогда, когда он говорит всего громче, то

какого же дальнейшего действия можно от него ожидать? Когда является

стыд, еще не может быть речи о злоупотреблениях, а когда является

злоупотребление, тогда уже нечего говорить о стыде. Нормальный человек

и без того достаточно огражден от пагубных излишеств простым чувством

удовлетворенной потребности, а человек ненормальный или с извращенными

инстинктами менее всего отличается стыдливостью. Итак, вообще, с

утилитарной точки зрения, там,

125

где стыд мог бы быть полезен, его нет, а там, где он есть, он вовсе не

нужен.

На деле чувство стыда возбуждается не злоупотреблением

известною органическою функцией, а простым обнаружением этой функции:

самый факт природы ощущается как постыдный. Если здесь проявляется

инстинкт самосохранения, то в совершенно особом смысле. Здесь

охраняется не материальное благополучие субъекта, а его высшее

человеческое достоинство, или, точнее говоря, не охраняется, а

свидетельствует о себе, что оно еще сохранено в глубине существа.

Сильнейшее проявление материальной органической жизни вызывает реакцию

духовного начала, которое напоминает личному сознанию, что человек не

есть только факт природы и не должен служить страдательным орудием ее

жизненных целей. Это только напоминание, и от личной разумной воли

зависит, воспользоваться им или нет. Прямого, реального действия это

нравственное чувство, как сказано, не имеет, и если его внушения

остаются тщетными, то самый стыд постепенно ослабевает и наконец

совсем теряется.

Ясно, таким образом, что все указания на отсутствие стыда у

отдельных людей или у целых племен, если бы даже эти указания и были

совершенно точны, вовсе не имеют того значения, которое им

приписывается. Несомненное бесстыдство единичных лиц, как и

сомнительное бесстыдство целых народов, может означать только, что в

этих частных случаях духовное начало человека, которым он выделяется

из материальной природы, или еще не раскрылось, или уже потеряно, что

этот человек или эта группа людей еще не возвысились актуально над

скотским состоянием или снова к нему вернулись. Но это наследственное

или приобретенное скотоподобие тех или других людей может ли

упразднить или ослабить значение нравственного человеческого

достоинства, явно выступающего у огромного большинства людей в чувстве

стыда, чувстве, совершенно неведомом ни одному животному? Тот факт,

что грудные младенцы или немые бессловесны, подобно животным,

ослабляет ли сколько-нибудь значение языка как проявления особой,

чисто человеческой разумности, несвойственной прочим животным?

III

Независимо от всяких соображений об эмпирическом происхождении

чувства стыда в человечестве это чувство имеет то принципиальное

значение, что им определяется

126

этическое отношение человека к материальной природе. Человек стыдится

ее господства в себе или своего подчинения ей (особенно в ее главном

проявлении) и тем самым признает, относительно ее, свою внутреннюю

самостоятельность и высшее достоинство, в силу чего он должен

обладать, а не быть обладаемым ею.

Рядом с этим основным нравственным чувством находится в природе

человеческой другое, составляющее корень этического отношения уже не к

низшему, материальному началу жизни в каждом человеке, а к другим

человеческим и вообще живым существам, ему подобным, именно чувство

жалости *. Оно состоит вообще в том, что данный субъект соответственным