Материал: Соловьев

переходит в страсть и порок. Тут же человек теряет свою разумную

свободу, а нравственные предписания теряют свою силу над ним.

Этика есть гигиена, а не терапия духовной жизни.

VIII

Преобладание духа над плотью необходимо для сохранения

нравственного достоинства человека. Принцип истинного аскетизма есть

принцип духовного самосохранения. Но внутреннее самосохранение

отдельного человека, существа хотя и духовного (т. е. обладающего

разумом и волей), но в отдельности своей ограниченного, или

относительного, не может быть безусловным добром, или высшею и

окончательною целью жизни. Рабство человека плотским влечениям (в

широком значении, т. е. всему противоразумному, бессмысленному),

превращающее его в худший вид животного, есть, без сомнения, зло. В

этом смысле никто не может добросовестно возражать против аскетизма,

т. е. возведенного в принцип воздержания. Всякий согласен, что

неспособность к сопротивлению животным инстинктам есть бессилие духа -

нечто для человека постыдное, следовательно, дурное. Значит,

способность к такому сопротивлению, или к воздержанию, есть добро и

должна быть принята как норма, из которой могут вытекать определенные

правила жизни. В этом пункте (как и в других) нравственная философия

только уясняет и развивает то, что утверждается простым человеческим

сознанием. Помимо всяких принципов - обжорство, пьянство, распутство

непосредственно вызывают отвращение и презрение, а воздержание от этих

пороков пользуется невольным уважением, т. е. признается добром.

Однако это добро не безусловно в своей отдельности. Ибо приобретенная

правильным воздержанием власть духа над плотью, или сила воли, может

употребляться для целей безнравственных. Сильная воля может быть злою.

Человек может подавлять низшую природу для того, чтобы тщеславиться

или гордиться своею высшею силой; такая

151

победа духа не есть добро. Еще хуже, если самообладание духа и

сосредоточение воли употребляются на то, чтобы приносить вред ближним,

хотя бы без целей низменной корысти. Бывали и бывают успешными

аскетами не только люди, преданные духовной гордости, лицемерию и

тщеславию, но и прямо злобные, коварные и жестокие эгоисты. По общему

признанию, такой аскет гораздо хуже в нравственном смысле, чем

простодушный пьяница и обжора или сострадательный развратник. Итак,

аскетизм сам по себе еще не есть добро и, следовательно, не может быть

высшим или безусловным принципом нравственности. Истинный

(нравственный) аскет приобретает власть над плотью не для укрепления

формальных сил духа, а для лучшего содействия добру. Аскетизм, который

освобождает дух от страстей постыдных (плотских) лишь для того, чтобы

тем крепче связать его страстями злыми (духовными), очевидно, есть

ложный или безнравственный аскетизм*; его первообразом, по

христианским понятиям, следует признать диавола, который не ест, не

пьет, не спит и пребывает в безбрачии. Если злой или безжалостный

аскет не может быть нравственно одобрен, то, значит, самый принцип

аскетизма имеет нравственное значение только условно, именно под

условием своего соединения с принципом альтруизма, коренящимся в

жалости. Рассмотрим же этот второй нравственный принцип.

Г л а в а т р е т ь я

Жалость и альтруизм

I

Долгое время думали, а многие опять начинают думать, что высшая

добродетель, или святость, состоит в аскетизме, в "умерщвлении плоти",

в подавлении естественных

_______

* Если подавление плоти принимается не как средство для добра

или для зла а как цель сама по себе, то возникает особый род ложного

аскетизма, в котором плоть отождествляется с телом я всякое телесное

мучение считается добродетелью. Впрочем, этот ложный аскетизм

самоистязания, хоть не имеет первоначально злой цели, в дальнейшем

развитии легко становится злом: или превращаясь в медленное

самоубийство, или переходя в особый вид сладострастия. Было бы,

однако, неосторожно порицать таким образом все случаи самоистязания.

Дело в том, что натуры, у которых материальная жизнь особенно сильна,

могут нуждаться в героических средствах для ее обуздания. Поэтому не

следует осуждать без разбора столпничество, вериги и другие подобные

меры борьбы с плотью, употреблявшиеся в богатырскую эпоху аскетизма.

152

влечений и привязанностей, в воздержании и бесстрастии. Мы видели, что

в этом идеале, несомненно, есть истина, так как ясно, что высшая, или

духовная, сторона в человеке должна преобладать над низшею, или

материальною, и усилия воли в этом направлении, как акты духовного

самосохранения, суть первое условие всякой нравственности, нельзя,

однако, первое условие превращать в последнюю цель. Человек должен

укреплять дух и подчинять ему плоть не потому, чтобы в этом была цель

его жизни, а потому, что, только освободившись от рабства слепым и

злым материальным влечениям, может человек служить как следует правде

и добру и достигнуть своего положительного совершенства.

Правила воздержания укрепляют в исполняющем их человеке силы духа, но

для того, чтобы этот сильный дух имел нравственное значение, т. е. был

не злым, а добрым, нужно, чтобы власть над собственною плотью

соединялась в нем и с положительным, благожелательным отношением к

другим существам. Без этого условия господство аскетического начала,

даже на почве истинной религии, приводит к ужасающим последствиям, как

показала история. Служители средневековой церкви, мучившие и сжигавшие

еретиков, евреев, колдунов и ведьм, были по большей части люди в

аскетическом смысле безупречные, но односторонняя сила духа, при

отсутствии жалости, делала их воплощенными дьяволами. Такие горькие

плоды средневекового аскетизма достаточно оправдывают реакцию против

него, которая в области философской этики привела к господству

альтруистического начала нравственности.

Это начало имеет свой глубокий корень в нашей природе, именно в виде

чувства жалости, общего человеку с другими живыми существами. Если

чувство стыда выделяет человека из прочей природы и противопоставляет

его другим животным, то чувство жалости, напротив, связывает его со

всем миром живущих, и притом в двояком смысле: во-первых, потому, что

оно принадлежит человеку вместе со всеми другими живыми существами, а

во-вторых, потому, что все живые существа могут и должны стать

предметами этого чувства для человека.

II

Что естественный корень нашего нравственного отношеиия к другим

заключается не в участии, или чувстве солидарности вообще, а именно в

жалости, или сострадании, это есть истина, вовсе не связанная с

какою-нибудь

153

метафизическою системой (напр., с буддийским вероучением или с

"философией воли" Шопенгауэра) и нисколько не зависящая от

пессимистического взгляда на мир и жизнь. Как известно, Шопенгауэр

утверждает, что сущность мира есть воля, а воля по существу есть

состояние неудовлетворенности (так как при удовлетворении нечего

хотеть); поэтому неудовольствие или страдание есть основное и

положительное определение всякого бытия (внутри его самого), а

следовательно, внутренняя нравственная связь (или солидарность)

существ между собою есть сострадание. Но, оставляя в стороне эту

сомнительную метафизику (и столь же сомнительные вычисления Гартмана,

старающегося доказать, что количество страданий в человечестве

неизмеримо больше количества удовольствий), мы по существу дела

находим, что основанием нравственного отношения к другим существам

может быть принципиально только жалость, или сострадание, а никак не

со-радование или со-наслаждение.

Человеческие наслаждения, удовольствии и радости бывают, конечно,

невинными и прямо добрыми, и тогда сочувствие им имеет

положительно-нравственный характер; но рядом с этим человеческие

наслаждения могут иметь и весьма часто имеют безнравственный характер.

Злой и мстительный человек находит удовольствие в оскорблении и

мучении своих ближних, он наслаждается их унижением, радуется

причиненному им вреду; сладострастный человек полагает главную радость

жизни в разврате, жестокий - в умерщвлении если не людей, то животных,

пьяница счастлив, когда приводит себя в одурение, и т. д. Во всех этих

случаях чувство удовольствия нельзя отделить от дурных действий, его

вымывающих, а иногда это удовольствие сообщает безнравственный

характер таким действиям, которые сами по себе были бы безразличны.

Так, когда солдат на войне по команде убивает неприятеля, побуждаемый

только "долгом службы", то, как бы мы в принципе ни относились к войне

вообще, мы, конечно, не станем обвинять этого солдата в

безнравственной жестокости; другое дело, если он находит удовольствие

в убийстве и с наслаждением прокалывает человека штыком. В более

простых случаях это еще яснее: так, несомненно, что безнравственный

характер пьянства состоит вовсе не во внешнем действии глотания

известных напитков, а только во внутреннем удовольствии, которое

находит человек в том, чтобы искусственно одурять себя.

Но если известное удовольствие само по себе безнравственно, то и

сочувствие ему со стороны другого лица (со-

154

радование, со-наслаждение) получает такой же безнравственный характер.

Дело в том, что положительное сочувствие какому-нибудь удовольствию

заключает в себе одобрение этого удовольствия, так, сорадуясь пьянице

в его любимом наслаждении, я тем самым одобряю пьянство; разделяя с

кем-нибудь удовольствие удачного мщения, я тем самым одобряю

мстительность; а так как удовольствие - это есть нечто дурное, то

сочувствующий ему одобряет дурное и, следовательно, впадает сам в

безнравственность. Как соучастие в преступлении само признается

преступлением, так сочувствие в порочном наслаждении или радости само

должно быть признано порочным. И действительно, сочувствие

какому-нибудь дурному наслаждению кроме одобрения его предполагает еще

в самом сочувствующем такую же дурную склонность; только пьяница

сорадуется чужому пьянству, только злобный человек наслаждается чужим

мщением. Значит, участие в чужом удовольствии или радости бывает

хорошо или дурно, смотря по предмету, и, следовательно, оно само по

себе никак не есть основание нравственных отношений, так как может

быть и безнравственным.

Нельзя сказать того же о страдании и сострадании. По самому понятию

страдание есть такое состояние, в котором воля страдающего не

принимает прямого и положительного участия. Когда говорится о "вольном

страдании", то разумеется, что предмет воли не есть само страдание, а

то, что делает его необходимым, или то благо, которое достигается

посредством страдания. Мученик соглашается на мучения не ради их

самих, а как на необходимое при данных условиях следствие своей веры и

как на путь, ведущий к высшей славе и царству небесному. С другой

стороны, страдания могут быть заслуженными, т. е. причинами их могут

быть дурные поступки, но само страдание отделяется от своей причины и

не заключает в себе нравственной вины, а напротив, признается ее

обличением и искуплением. Хотя пьянство есть грех, но никакой ригорист

не усмотрит греха в головной боли от похмелья. А потому и участие в

чужом страдании (хотя бы заслуженном) - сострадание, или жалость,

никогда не может представлять ничего безнравственного. Сочувствуя

страждущему, я вовсе не одобряю дурную причину его страдания *.

Сожаление о

______

*Кажущийся пример противного представляют те случаи, когда кто-нибудь

сочувствует другому, скорбящему о неудаче своего злодеяния. На самом