Материал: Соловьев

опыта, а не умозрительная идея только, а потому и психологическое

выражение этой связи - внутреннее участие одного существа в страдании

других, сострадание, или жалость, есть нечто понятное и с эмпирической

точки зрения, как выражение естественной и очевидной солидарности

всего существующего. Это участие существ друг в друге соответствует

явному смыслу вселенной, вполне согласно с разумом или совершенно

рационально. Бессмысленно или иррационально, напротив, взаимное

отчуждение существ, их субъективная отдельность, противоречащая

объективной нераздельности. Этот факт внутреннего эгоизма, а никак не

взаимное участие между

__________

*Кроме человеческих матерей и у некоторых животных наблюдается nausea a

conceptu./4/ Установившееся на почве физической связи чувство материнства

может потом, как и все чувства, подлежать обманам, переноситься на

чужих, подложенных детенышей.

160

частями единой природы, есть действительно нечто таинственное и

загадочное в высшей степени, нечто такое, о чем разум не может дать

прямого отчета, и основания этого явления не могут быть найдены путем

опыта.

Но если между существами нет и не может быть совершенной

отдельности (которая лишь утверждается, но не осуществляется

эгоизмом), то, с другой стороны, взаимная их связь, психологически

выражающаяся в сострадании, или жалости, вовсе не есть то

"непосредственное отождествление", о котором говорит философ "Воли и

представления". Когда я жалею моего друга, у которого болит голова, то

обыкновенно это чувство сострадания не переходит в головную боль; не

только я сам не отождествляюсь непосредственно с ним, но и состояния

наши остаются не тождественными, и я отчетливо различаю свою здоровую

голову от его больной. Точно так же, насколько мне известно, никогда

еще не бывало такого случая, чтобы сострадательный человек,

бросающийся в воду для спасения утопающего, принимал при этом его за

себя или себя за него. Даже курица - существо несомненно более

чадолюбивое, нежели рассудительное, все-таки ясно понимает различие

между собою и своими цыплятами, а потому и соблюдает относительно их

определенный образ действия, что было бы невозможно, если бы в ее

материнском сострадании были "сняты границы между я и не-я". Если бы

было так, то курица, иной раз ощущая голод и, вследствие неразличения

себя от своих цыплят, приписывая это ощущение им, стала бы их кормить,

хотя и сытых, сама умирая с голоду, а в другой раз, приписывая их

голод себе, насыщалась бы на их счет. На самом деле во всех реальных

случаях жалости границы между существом жалеющим и существами, которых

оно жалеет, нисколько не снимаются, а только оказываются не такими

безусловными и непроницаемыми, какими их воображает отвлеченная

рефлексия школьных философов.

Снятие границ между я и не-я, или непосредственное

отождествление, это только риторическая фигура, а не выражение

действительного факта. Как одинаковая вибрация созвучных струн, так и

сочувственная связь живых существ есть не простое тождество, а

согласие однородного. И с этой стороны основной нравственный факт

сострадания, или жалости, совершенно соответствует действительной

природе вещей, или смыслу мира, которого неразрывная связь не есть

единство пустоты, а обнимает полноту определенных различий.

161

V

Чувство жалости, как и следует для нравственной основы, не имеет

внешних границ своего применения. От тесного круга материнской любви,

столь сильной уже у высших животных, оно может (у человека), все более

и более расширяясь, от семьи переходить на род и племя, на

гражданскую общину, на целый народ, на все человечество, обхватывать,

наконец, собою объем всего живущего во вселенной. Что в отдельных

случаях, при виде конкретного страдания или нужды, мы можем деятельно

жалеть не только всякого человека - будь он иноплеменник или

иноверец, но и всякое животное - это не подлежит сомнению и есть дело

обыкновенное. Менее обычна, но все-таки встречается такая широте

сострадательного сердца, которая без всякого видимого повода зараз

обнимает напряженным чувством жалости все множество живых существ

целого мира. Трудно заподозрить в искусственной риторике или напускном

пафосе следующее наивное описание вселенской жалости как

действительного состояния, очень мало похожего на так называемую

"мировую скорбь" (Wеltsch- merz): "И был спрошен, что такое сердце

милующее? И отвечал: возгорание сердца у человека о всем творении, о

человеках, о птицах, о животных, о демонах и о всякой твари. При

воспоминании о них и при воззрении на них очи у человека источают

слезы. От великой и сильной жалости, объемлющей сердце, и от великого

страдания сжимается сердце его, и не может оно вынести, или слышать,

или видеть какого-либо вреда или малой печали, претерпеваемых тварью.

А посему и о бессловесных, и о врагах истины, и о делающих ему вред

ежечасно со слезами приносит молитву, чтобы сохранились они и были

помилованы, а также и о естестве пресмыкающихся молится с великою

жалостью, какая без меры возбуждается в сердце его до уподобления в

сем Богу" *.

В этом описании основного альтруистического побуждения на его

высшей степени нет ни "непосредственного отождествления", ни снятия

границ между я и не-я"; оно отличается от рассуждений Шопенгауэра, как

живая правда от литературного красноречия. Эти слова христианского

писателя показывают также, что нам нет надобности, как ошибочно думал

Шопенгауэр, обращаться к буддизму или

___________

* "Иже во святых Отца нашего Исаака Сириянина, подвижника и

отшельника, бывшего епископом христолюбивого града Ниневии. Слова

Подвижнические Москва, 1858. С. 299.

162

к индийским драмам, чтобы научиться молитве: "Да будут все живые

существа свободны от страдания".

VI

Общее сознание в человечестве решительно признает, что жалость есть

добро; человек, проявляющий это чувство, называется добрым; чем глубже

он его испытывает и чем шире применяет, тем он признается добрее;

человек безжалостный, напротив, называется злым по преимуществу. Из

этого, однако, не следует, чтобы к состраданию или "симпатическим

чувствам можно было сводить всю нравственность, или сущность всякого

добра, как это теперь весьма часто делают.

"Безграничное сострадание ко всем живущим существам, замечает

Шопенгауэр, есть самое твердое и верное ручательство за нравственный

образ действий и не нуждается ни в какой казуистике. Тот, кто исполнен

этим чувством, уже, наверно, никого не обидит, никому не причинит

страдания, но все его действия неизбежно будут носить печать правды и

милости. Пусть попробуют, напротив, сказать: "Этот человек

добродетелен, но он не ведает сострадания", или: "Это неправедный и

злой человек, однако он очень сострадателен" - и противоречие будет

сразу чувствительно". Эти слова справедливы только при значительном

ограничении. Несомненно, что жалость, или сострадание, есть

действительная основа нравственности, но явная ошибка Шопенгауэра

состоит в том, что он признает это чувство единственною основою всей

нравственности*. На самом деле оно есть лишь одна из трех основ

нравственности, имеющая определенную область применения, именно

определяющая наше должное отношение к другим существам нашего мира.

Жалость есть единственная настоящая основа альтруизма, но альтруизм и

нравственность не одно и то же: он есть только часть нравственности.

Правда, что "безграничное сострадание ко всем живущим существам есть

самое твердое и верное ручательство", но не за нравственный образ

действия вообще, как ошибочно утверждает наш философ, а лишь за

нравственный образ действия по отношению к другим существам,

составляющим предмет сострадания; а этим отношением, при всей его

важности, целая нравственность все-таки не исчерпывается.

_______

* Я тем более должен указать на эту важную ошибку модного философа,

что сам подпал ей в прежнее время, когда писал свою диссертацию

"Критика отвлеченных начал" /5/

163

Кроме отношения к другим себе подобным существам у человека есть еще

отношение к его собственной материальной природе, а также к высшим

началам всякого бытия, и эти отношения также требуют нравственного

определения для различения в них добра и зла. Тот, кто исполнен

чувством жалости, конечно, никого не обидит, никому не причинит

страдания, т. е. не обидит никого другого, но себя он очень может

обидеть, предаваясь плотским страстям, унижающим в нем человеческое

достоинство; потому что при самом сострадательном сердце можно иметь

склонность к разврату и другим низменным порокам, которые, вовсе не

противореча состраданию, противоречат, однако, нравственности, из чего

явствует, что эти два понятия не покрывают друг друга. Прав

Шопенгауэр, что нельзя сказать: "Это несправедливый и злой человек,

однако он очень сострадателен", но странным образом этот писатель

забыл, что можно сказать и часто приходится говорить: "Это чувственный

и беспутный человек - развратник, обжора, пьяница, однако он очень

сострадателен", а также всякий слыхал и такую речь: "Хотя этот человек

ведет примерную подвижническую жизнь, но он безжалостен к своим

ближним". Значит, добродетель воздержания возможна и без жалости, а с

другой стороны, сильное развитие симпатичных чувств - жалости,

милосердия - исключает возможность поступков алых лишь в тесном

смысле, т. е. жестоких, прямым образом вредных для других, но оно

нисколько не мешает деяниям постыдным, которые нельзя, однако, считать

безразличными в нравственном отношении даже и с альтруистической точки

зрения, ибо добрый пьяница или развратник, хотя жалеет своих близких и

никогда не имеет прямо в виду сделать им больно, но своим беспутством

он, конечно, вредит не только самому себе, но и своей семье, которую

он может довести до гибели безо всякого намерения ей вредить. И если

жалость не препятствует такому поведению, то должна быть для

внутреннего противодействия ему другая основа в нашей нравственной

природе, какую мы и находим в чувстве стыда, из которого развиваются

правила аскетизма *, подобно тому, как из жалости вытекают правила

альтруизма.

________

* Любопытно, что сам Шопенгауэр признавал и даже крайне

преувеличивал значение всякого аскетизма, но почему-то совершенно

выделял его из нравственного учения. Это один из многих примеров

бессвязности мышления знаменитого писателя./6/

164

VII

Истинная сущность жалости, или сострадания, вовсе не есть

непосредственное отождествление себя с другим, а признание за другим

собственного (ему принадлежащего) значения - права на существования и

возможное благополучие. Когда я жалею другого человека или животное, я

вовсе не смешиваю себя с ним, не принимаю его за себя и себя за него,

а только вижу в нем сродное или однородное со мною, подобное мне

существо, одушевленное, как и я, желающее, как и я, жить и

наслаждаться благами жизни. Признавая за самим собою право на

исполнение такого желания, я признаю его и за другим; болезненно

отзываясь на всякое нарушение этого права относительно меня, на всякую

обиду, мне наносимую, я подобным же образом отзываюсь и на нарушение

чужого права, на чужую обиду, жалея себя, жалею и другого. Видя

страдающее существо, я вовсе не отождествляю, не смешиваю его с собою,

а только становлюсь в воображении на его место и, признавая его

однородность с собою, приравниваю его состояния к своим собственным,

как говорится - "вхожу в его положение". Это уравнение (а не

отождествление) между другим и собою, сразу и безотчетно совершаемое в