Важным направлением стала борьба на идеологическом фронте, или антирелигиозная пропаганда, целью которой являлось стремление «выбить» из сознания людей «религиозный дурман» и освободить его для новой социалистической идеологии. Это должно было привести к сокращению числа верующих, особенно среди молодежи. Партийные работники отмечали, что эффективному проведению антирелигиозной работы в семейских районах мешал ряд трудностей и особенностей. К ним относились крепость семейных устоев, безусловный авторитет старшего поколения, поголовная неграмотность населения, болезненная религиозность, переходящая в фанатизм, отторжение нового и др.
Ответом со стороны староверов стали обвинения новой власти в отрицании бога, а следовательно, в «склонении ко диаволу». Вскоре они и вовсе утвердились в мнении, что «христианам, боящимся Бога, лучше со зверьми в лесах жить и всякую нужду переносить», чем «в городах или в красных селах при власти жить, от Бога отступив» [17. С. 331]. Название «антихристов» прочно укоренилось за советскими чиновниками за то, что «не молятся Богу и не соблюдают праздников», за их грехи выпадают «все беды и напасти». «Особенно яростно настроены старухи. Они при виде красного знамени и пионерских галстуков падают ниц лицом в землю. Одна из них при виде пионера схватила внука за голову, пригнула к земле, говоря: “Лежи и не гляди, антихристы идут”»; «старухи поварчивают, считая, что некрещеное дитя должно обязательно болеть» [9. Л. 47].
Антирелигиозная пропаганда была сконцентрирована в комплексе социокультурных мероприятий, затрагивающих все стороны жизни населения. «Выдержанная линия по внедрению безбожия прежде всего в семье, а затем и в окружающем населении» проводилась в партийных ячейках («есть случаи, и очень нередки, когда коммунисты имеют иконы, молятся богу для “показа”»), в сельских органах («работа по внедрению культурных навыков в сельское хозяйство»), в избах-читальнях, красных уголках, школах («умело поставленное антирелигиозное воспитание», «объяснение явлений природы в противовес силе бога») и др. Большой объем работы возлагался на общественные организации, в том числе и на комсомол, были случаи когда «они, например, ругают матом начетчиков, в результате чего начетчики проклинают их, зовут еретиками» [7. Л. 12-14].
В 1920-е гг. религиозная обрядность, социальное расслоение, роль служителей культа были еще достаточно сильны, что обусловило принятие активных мер органами власти. На совещании партийных работников семейских районов, состоявшемся в июле 1928 г., антирелигиозная борьба выдвигалась как «основное направление советской работы», в отношении уставщиков и начетчиков предлагалось на местах принять «самые решительные меры для того, чтобы заставить их замолчать» [Там же. Л. 23]. Практическая реализация решений этого совещания начала активно осуществляться в 1930-е гг.
Отношение семейских к экономическим мероприятиям советской власти
С момента появления в Забайкалье старообрядцы старались рационально устраивать свои хозяйства. Они принесли с собой высокую сельскохозяйственную культуру, выращивали рожь, пшеницу, ячмень, гречиху, овес, занимались огородничеством. Скотоводство играло в их хозяйствах подсобную роль. Практически все современники отмечали значительные хозяйственные успехи семейских, которых отличало большое трудолюбие.
В 1920-е гг. староверы по-прежнему старались поддерживать и развивать свое хозяйство всеми способами. Но ко всяким новшествам многие относились отрицательно. Начавшееся межевание земель они посчитали делом, Богу не угодным: «Грех землю мерять разными инструментами». Поставленные на возвышенных местах триангуляционные сооружения, по мнению староверов, отгоняли тучи, отчего и случалась засуха. Употреблять разные машины в хозяйстве сепараторы, жатки, молотилки, жнейки, косилки и т.д. считалось грехом. Семейские, особенно пожилые, полагали, что лучше «до смерти пахать на своей сохе».
Тем не менее, будучи от природы рачительными хозяевами, старообрядцы не могли не замечать экономической выгоды от использования различных технических новшеств. Прислушиваясь к рекомендациям агронома, они все чаще, особенно во второй половине 1920-х гг., стали приобретать сельскохозяйственный инвентарь, некоторые даже мечтали о тракторе. «Не пойдет у нас по горам трахтур, вишь какая бединушка» [18. С. 288], сетовал житель с. Жирим Архип Петров. Кроме того, семейские стали задумываться над правильностью распределения полей и их обработки, «начинают поговаривать об искусственном удобрении, о переходе с двухполья на многополье, а также пробуют прививать другие культуры». К примеру, в с. Новая Брянь за счет «увеличения машин и применения агрономической помощи, а также путем расширения оросительных канав» значительно повысился урожай трав, что позволило увеличить поголовье домашнего скота [9. Л. 27, 43].
К экономическим мероприятиям советской власти, в частности к колхозному строительству, развернувшемуся в республике со второй половины 1920-х гг., семейские относились негативно. В 1927 г. в Бурятии имелось 65 колхозов [19. Л. 5], в то время как в районах с семейским населением, где сильное влияние имели зажиточные крестьяне, выступавшие против коллективных хозяйств, колхозов не было вовсе. Старообрядческие хозяйства игнорировали, а порой бойкотировали, кампании по сбору единого сельхозналога. Так, налоговые сельскохозяйственные сборы в 1924/ 1925 хозяйственном году в целом по республике были выполнены на 1 октября в размере 103,4%, в то время как в Верхнеудинском уезде лишь на 84,76% годового задания [20. С. 12]. Здесь, особенно в районах, где проживало семейское население, почти 50% хозяйств совсем не вносили налог вплоть до января по причине высокого обложения и низких заготовительных цен. Невыполнение налога было связано как с неприятием экономической политики большевиков, так и с выжидательным настроением крестьян, которые говорили: «Идет борьба между сторонниками Сталина и Троцкого, посмотрим, кто победит. Если победит Троцкий, то налог с крестьянства будет снят, потому что Троцкий за крестьян, против налога» [21. Л. 8].
Особенности восприятия староверами советской образовательной политики
социальный религиозный экономический старообрядческий забайкалье
Сложно и неоднозначно происходило усвоение семейскими мероприятий советской власти, направленных на ликвидацию неграмотности и расширение школьного образования. В 1919 г. профессор Иркутского университета А.М. Селищев, проезжая с научно-исследовательской целью по семейским селам, отметил повсеместные случаи отрицательного отношения к школе: в Бичуре на сходе, когда говорил школьный инструктор, его прерывали словами: «не надо нам этого, жили мы и без школы, да целы были»; «старики училища нам не дают, уставщики в церковь пускать не будут». Оберегая патриархальные традиции, обычаи, нравы и привычки, старообрядцы и сами порой негативно высказывались о своей традиционной повседневности: «Мы народ глупый, темный, необразованный, знаешь семейщина» [22. С. 11-14].
Несмотря на неприятие советской образовательной политики, на протяжении 1920-х гг. в семейских селах была развернута сеть культурно-социальных учреждений: школы и ликпункты, избы-читальни и красные уголки, клубы. Представление о том, как в те времена работали школы, дает выдержка из архивного документа: «В селе Нижний Жирим школа была открыта 1 октября 1921 г. В 1922-1923 гг. в повышении грамотности особых успехов не было. Старообрядцы в большинстве своем считают науку грехом. В селе нет школьного здания, школа помещается в частном доме. Учеников с начала учебного года было 43 человека, один учитель всех их не мог обучать в одно время. Он разбивал их на две группы. С первой занимался утром, а со второй после обеда. Ввиду такой загруженности учителя школу для взрослых организовать не удалось. После пасхи многие родители забрали своих детей из школы для работы в поле. В школе осталось 10 учеников. К тому же однажды богатеи избили одного из активистов по ликвидации неграмотности Ф.Л. Калашникова за то, что под школу активисты заняли дом купца Ермолая. Калашников же привез из города учителя, которому за обучение детей родители платили деньгами и продуктами» [1. С. 131]. В с. Гашей Мухоршибирской волости школа была открыта в 1923 г., «число желающих учиться велико, хотя преобладает количество девочек»; функционирование школы поддерживалось общими усилиями жителей села («доставляет дрова, добывает средства на сторожа, наблюдает чистоту и порядок») [9. Л. 32].
К середине 1920-х гг. в крупных населенных пунктах школы были открыты, но они были малокомплектными, отсутствовали обустроенные помещения, не хватало учителей. Родители не желали отдавать детей в советские школы, считая грехом учиться в заведениях, где не преподаются Закон Божий и церковнославянская грамота: «Мы к советской власти относимся хорошо, но до тех пор не пойдем к ней, пока она не разрешит нам иметь свои училища»; «пусть бы их и школы были, только бы их закону божьему учили, а то песни, да разные забавы учат у них» [23. С. 120]. 86-летний начетчик Никифор Ефремович Киреев говорил: «...народился в настоящее время Антихрист и царствует, богохульство полнейшее, строят антихристовы учреждения, клубы, избы-читальни, школы и прочее. Зачем все это? Разве нам крещеным это нужно? Нам нужно Богу молиться» [5. С. 37]. Одним из показательных примеров открытого сопротивления образовательной политике стал поджог Никольской школы [12. Л. 20].
Делегат II съезда Советов Бурят-Монгольской АССР А. Петров, представляющий на форуме интересы старообрядцев Верхнеудинского уезда, высказал мнение, что нежелание семейских включиться в процесс ликвидации неграмотности было обусловлено не только приверженностью вере, но и невниманием правительства республики: «...у нас на 900 душ нет ни одной школы. Если бы у нас были избы-читальни, ликпункты или другие просветительные учреждения, то наше молодое поколение пошло бы туда и почерпнуло бы там для себя кое-какие познания» [24. С. 142]. Жители с. Мухор-Тала высказывались, что «обещали всеобщее обучение, а школ почти нет, детей не принимают учиться» [9. Л. 39].
Явное желание учиться выражала молодежь, особый интерес проявляя к изучению сельскохозяйственного дела. «Вот были бы мы ученые, так с землей-то знали, как управиться», считали молодые люди. Мечтали и о медицинском образовании: «я бы на дохтура выучился, стал бы людей лечить, а то у нас бабы все к шаманкам (знахаркам) ходят» [18. С. 291].
К началу 1930-х гг. школьная сеть в семейских селениях стала более разветвленной, недоверие к «еретицкой» школе продолжало сохраняться в основном у старшего поколения.
Санитарно-гигиенические навыки старообрядцев и их отношение к здравоохранительным практикам
Отличительными особенностями быта старообрядцев были строгое соблюдение правил гигиены и любовь к чистоте, возведенная в культ. Один из староверов, вспоминая свое детство, рассказывает: «А ведь сколько тогда было болезней! Тьма тьмущая! И скарлатина, и гепатит, и оспа ветряная, и даже проказа, и дизентерия. А откуда в тех краях врачи? Как спасались староверы? Они вывели правила гигиены: посуда для гостей должна быть отдельной. (Может, гость табашник? Самый большой грех у староверов курить табак (“бесам кадить”). А табашник считался ничтожным, падшим человеком. “Знаешь, сколько деревень они спалили, табашники?” часто говорил мне батя. И потом стыдно, когда изо рта какая-то палка торчит). Например, у нас в доме посуда для гостей всегда стояла на полке: завернутая в чистый рушник, до блеска вымытая. Но отдельная. Из нее мы не ели. И когда уходил случайный гость-бродяга, ручки двери окуривали дымом можжевельника. Так спасались от заразы» [25. С. 39]. Таковы были санитарно-гигиенические нормы, выработанные староверами для исключения риска заражения при общении с потенциальными больными, в том числе с носителями социальных болезней, которые были широко распространены в Бурятии [26. С. 181].
Семейские категорически не признавали врачей, лечились только народными средствами, преимущественно растительными. По их понятиям, «травы и коренья указаны нам самим Богом, а лекарства металлические, аптечные, обработанные аптекарями немцами, поганы; принимать их грешно, ибо они выдуманы людьми» [27. С. 114]. Из-за неприятия достижений научной медицины у семейских была высокая младенческая смертность. Впрочем, оставшиеся в живых в результате «естественного отбора» отличались крепким здоровьем. Отвергая помощь официальной медицины, семейские тем не менее принимали эту помощь из рук бурятских лам, доверяя им значительно больше, чем русским «никонианам» и «безбожникам» [28. С. 327].
Обращаться к врачу считалось грехом по писанию: «Лучше в нездравии пребывати, чем ради немощи в нечестие впасть» [22. С. 14]; «лучше хворать, чем согрешить». Большинство староверов и в 1920-е гг. лечилось у знахарей и знахарок. Особенно староверы не любили прививать оспу, считая ее «печатью антихриста». Между тем эпидемические заболевания за годы революции свирепствовали среди семейских несколько раз и уносили сотни жертв. Так, в 1915 г. в Куналее умерли 700 чел., в Куйтуне 800 чел.; распространенной была скарлатина («очень часто встречаются одноглазые»), а оспой переболел практически каждый [7. Л. 5]. А.М. Попова отмечала, что во время экспедиции «в 1924 г. в Тарбагатае нам пришлось видеть, как из одного дома выносили 4-5 гробов за 3-4 дня, или же как слепли дети и даже подростки». На вопрос: «Неужели вам не жаль своих детей?» давался жестокий, противоречащий любовному отношению семейских к детям, ответ: «Ну, у нас их, как щенят, развелось», или же: «За наши грехи маются», -а то и так говорили: «Помаются та том свете хорошо будет» [23. С. 126].
К концу 1920-х гг. отношение староверов к европейской медицине стало меняться, однако народная медицина оставалась еще в полной силе, а знахарю продолжали доверять больше, чем врачу.
Семейно-брачные и внутрисемейные отношения: традиции и новации
Издавна у старообрядцев сложились иерархические отношения внутри семьи, установленные еще «Домостроем». Их семьи были традиционными, патриархального типа, с большим количеством детей. В большой усадьбе, состоящей из нескольких домов, жило до четырех поколений одной семьи. Главой семьи являлся отец («как на церкви крест, так и муж жене глава»), его слова были законом для всей семьи, даже родители слушались своего сына, считая его кормильцем всей семьи; без разрешения главы семьи не начиналась работа, не покупалась одежда и т.д. Все вопросы общественной жизни села решались только мужчинами, без всякого участия женщин. Супружеские измены как мужа, так и жены строго порицались. Межэтнические и межрелигиозные браки были запрещены: «За православных или каких-либо других иноверцев выйти или жениться считается позором и грехом». Общение с «никонианами» осуждалось. Благодаря особенностям быта, связанным с религиозным мировоззрением, семейские ни с кем не смешивались и сохраняли свои отличительные черты, как нравственные, так и физические.