«Сентиментальное путешествие» Стерна дало толчок к возникновению литературы путешествий, точнее, путешествий сентиментальных, в том числе и на русском языке. Так, автор, подписавшийся лишь буквами «К. Г.», в 1802 г. издал отдельной книгой небольшую повесть «Новый чувствительный путешественник, или Моя прогулка в А***». В предисловии «К благосклонному читателю» К. Г. прямо признает, что «выбор такого роду сочинения» был сделан под влиянием «бессмертного Стерна», который в этом же «роде» «начертал нам наипревосходнейшее свое творение» [К. Г. 1990: 392]. П. И. Шаликов, посвящая друзьям свое «Путешествие в Малороссию» (1803), также первым среди образцов, с которыми можно сравнить его книгу, называет Стерново «Путешествие» [Шаликов 1990а: 516].
В начале XIX в. стали возникать пародии на литературу сентиментальных путешествий. Одной из них и стала повесть Яковлева «Чувствительное путешествие по Невскому проспекту».
Заголовок повести сразу отсылает читателя к образцу, на который равнялись все авторы подобных текстов, но в то же время подчеркивает, что новое произведение принадлежит уже сложившейся традиции. Сам автор, Яковлев, в начале повести так предупреждает об этом читателя: «Я знаю, давно знаю все приемы путешественников; и по примеру их, и я, прежде отправления в путь, прочитал все путешествия, бывалые и небывалые (чтобы освежить память).» [Яковлев 1828: 6]. Сложность замысла Яковлева состоит в том, что в его повести можно выделить два литературных плана, два, согласно Остолопову, разных вида пародии: «перепеснь», или «перепев», Стерна, не имеющего «таких недостатков, кои бы заслуживали малейшее порицание», и «писание. во вкусе и слогом известных худых» [Остолопов 1821: 336] литераторов, его подражателей в России, а также третий план: скрывающееся за литературной оболочкой изображение современности.
С точки зрения расположения в тексте Яковлева можно узнать некоторые основные эпизоды из «Сентиментального путешествия». Например, в самом начале «Чувствительного путешествия» есть отступление, в котором рассказывается о двух путешественниках: один из них путешествовал, лежа на кровати, просыпался, чтобы позавтракать, пообедать и поужинать, и промежутки между трапезами воспринимались им как расстояния между станциями. Второй жил в Украине. У него была самая богатая коллекция карафинов, штофов, полуштофов... с разными водками. Вся эта коллекция помещалась в нескольких погребцах; на каждом погребчике была надпись, например: Черниговская губерния, Киевская губерния, и пр. В погребчике было столько штофов с водкою, сколько в губернии городов. -- Мой путешественник обыкновенно отправлялся с утра по губернии; и иногда объезжал две губернии в день. В каждом городе находил или знакомых, или родных; здоровался с ними -- разговаривал -- прощался и ехал далее. И вот таким образом с помощью погребцов с водкой проехал он всю Малороссию и ездил до тех пор, пока не отправился в самое дальнее путешествие -- на тот свет [Яковлев 1828: 5].
Отступление о двух путешественниках соответствует отступлению Стерна также о двух путешественниках, Мундунгусе и Смельфунгусе (гл. «На улице. Кале» [Стерн 1968: 566]), которые различались отношением к путешествию (один излагал свои впечатления как «отчет о (своем. -- М. Н.) дрянном самочувствии» [Стерн 1968: 566], «печальную повесть о злоключениях» [Стерн 1968: 566]; другой совершил долгое путешествие, «не будучи в состоянии рассказать ни об одном великодушном поступке, ни об одном приятном приключении» [Стерн 1968: 566]), но ни один не нашел мира и счастья, тогда как герои Яковлева счастливы и дружелюбны.
Размышления героя Яковлева о том, к какому виду путешественников он относится, соответствуют отступлению Стерна о причинах путешествий и видах путешественников (гл. «Сарай. Кале» [Стерн 1968: 549-550]):
Какого же рода я путешественник? -- Вот об чем я еще и не думал!.. Думаю и решаю, что лучше всего быть путешественником сантиментальным! -- И так честь имею рекомендоваться: я сантиментальный путешественник!.. Выгода моя в том, что я могу писать все, что мне вздумается; могу даже выдумывать (между нами будет сказано); могу в путешествии своем ставить без числа восклицательные знаки. точек, сколько угодно!.. К тому же сантиментальные путешественники что-то смолкли!.. Неужели весь запас вздохов, слез, веточек истощился? А воспоминания? О! воспоминания!.. [Яковлев 1828: 8-9].
Как и у Стерна, в «Чувствительном путешествии» местом действия часто является не только сам Невский проспект, но и разнообразные трактиры, книжная и кондитерские лавки, модный магазин. Путешествие от трактира к трактиру должно напомнить путь Йорика от города к городу, тем более что один из трактиров называется «Лондон». Вот как пишет о нем Яковлев:
Я прошел было мимо трактира Лондона. -- Можно ли путешественнику не зайти в то место, куда собирается ежедневно множество людей всякого звания, куда беспрестанно прибывают приезжие со всех концов России и вселенной... Я пошел назад и вхожу в Лондон [Яковлев 1828: 16].
Само название трактира в тексте повести пишется без кавычек, а упоминание путешественников «со всех концов. вселенной» еще больше сближает трактир со столицей Англии. У современников Яковлева упоминание Лондона без кавычек могло вызвать в памяти небольшую повесть П. И. Макарова «Письма из Лондона» (до 1804), где герой представляет себе настоящий Лондон «царем других городов, образцом всего хорошего и сценою великих романических приключений» [Макаров 1990: 500]. Трактир «Лондон» также до некоторой степени является «сценой»: спустившись «в нижние комнаты», где «с утра до поздней ночи угощают приходящих» [Яковлев 1828: 18], «сантиментальный путешественник» наблюдает самые разные типы людей и их отношения между собой.
Поскольку герою Яковлева приходится ночевать в комнатах при трактире, в текст «Чувствительного путешествия» включена сцена со «спекулянтами», мелкими торговцами, парикмахером, портным, то есть всеми теми, кто надеется найти работу или продать что-либо приезжему (у Стерна, соответственно, сцена найма слуги (гл. «Монтрей» [Стерн 1968: 567-569])). Здесь Яковлев вновь отсылает читателя к уже сложившейся русской традиции «литературы путешествий». Похожая сцена включена в повесть Ф. В. Ростопчина «Путешествие в Пруссию», где перед читателем предстают «музыканты, земляки его солдаты, женщины с корзинами, парикмахеры, фехтмейстер, италиянец Мерони, несколько слуг» [Ростопчин 1992: 29].
По мнению героя Ростопчина, «Единое средство от них избавиться. ничего не говорить» [Ростопчин 1992: 29]; также поступает и «сантиментальный путешественник»: он созерцает своих посетителей «в безмолвии» [Яковлев 1828: 22], а затем указывает им на дверь.
Сцена в лавке перчаточницы в «Сентиментальном путешествии» Стерна соответствует сцене в модном магазине Мадам N. Яковлев намеренно пользуется аллюзиями, которые должны вызвать в памяти читателя текст Стерна. Так, герой Яковлева, идя по Невскому, раздумывает: «Почему не зайти мне в модные лавки?» -- и решает зайти, ибо видит «приятное женское лицо» [Яковлев 1828: 24]. У Стерна: «По пути я заглянул в десяток лавок, высматривая лицо, которого не потревожило бы мое нескромное обращение; наконец лицо этой женщины мне приглянулось, и я вошел» [Стерн 1968: 586]. Помня текст Стерна, герой Яковлева пытается воссоздать ситуацию, описанную в «Сентиментальном путешествии»: войдя в лавку, он «спросил. пару перчаток» [Яковлев 1828: 26]. Однако как бы «сантиментальный путешественник» ни старался воспроизвести литературу в жизни, реальность оказывается иной: в отличие от гризетки Стерна, хозяйка вовсе не вежлива со своим странным посетителем, как только приезжает некая покупательница, путешественник забыт: «Мадам оставляет меня с перчатками» [Яковлев 1828: 26]. Дамы говорят о модах: «Они две подняли такой крик, что я готов был бросить и старые, и новые перчатки и бежать вон» [Яковлев 1828: 27]. В лавке присутствует еще одно лицо, также заставляющее вспомнить Стернов текст, -- это муж покупательницы. Как и в «Сентиментальном путешествии» Стерна, где описываются гризетка и ее муж [Стерн 1968: 588-589], муж является полной противоположностью своей жены: дама оживлена, много говорит и смеется, ее муж же «сидел очень покойно на стуле; вынул часы, рассматривал их, прислушивался к бою; поглядывал рассеянно во все стороны -- и зевал...» [Яковлев 1828: 27], затем, когда она выбежала из лавки, «спокойно встал и побрел.» [Яковлев 1828: 28] вон. Последний раз перчатки появляются в конце этой сцены: путешественник пытается все же вернуть литературу в жизнь и говорит хозяйке, не обращающей на него никакого внимания: «Возьмите же деньги за перчатки». -- «Положите на ящик» [Яковлев 1828: 28]. Несмотря на все усилия «сантиментального путешественника», действительность упрямо отказывается подчиняться литературным канонам.
Завершает «Чувствительное путешествие» сцена в салоне у «бесподобного человека» [Яковлев 1828: 75], имеющего «80 000 рублей годового дохода» [Яковлев 1828: 75], которая является отражением визитов Йорика в дома парижской знати (гл. «Париж» [Стерн 1968: 638-640]). Снова, как и в сцене в модной лавке, герой Яковлева пытается совместить реальность и литературу. Помня, что в Париже Йорик познакомился со многими знатными особами, приглашавшими его «к обеду или к ужину» [Стерн 1968: 638], герой Яковлева принимает приглашение на обед от своего знакомого и соглашается прочесть в дружеском кругу свое «Путешествие»: «Хорошо, пойду обедать, думал я, потому что надобно обедать, если не всякий день (это дурная привычка людей беззаботных), то хоть через день, как некоторые из молодых людей, занятых службою; но читать мое путешествие. это наказание (ссылаюсь на читателей!). Если я прочту мои записки, меня назовут автором: страшное и милое имя!.. Пусть буду автором» [Яковлев 1828: 76]. Придя на обед, он обнаруживает, что жизнь реальная и описанная в книге отличаются друг от друга. Куда бы ни приходил Йорик в Париже, он везде находился в центре внимания, даже если и не говорил и не делал ничего значительного [Стерн 1968: 639-640]. Герой Яковлева читает свое сочинение, которое расценивалось как «интересное» [Яковлев 1828: 82], но реакция окружающих прямо противоположна его ожиданиям: «.чтение кончилось. Я положил тетрадку. Осмелился взглянуть на слушателей. Все молчат. Встаю. Никто ни слова.» [Яковлев 1828: 82]. Лишь муж хозяйки высказывается одобрительно, но в общем контексте сцены его слова «“Прекрасно! прекрасно!” <.> “Бесподобно! мастерски!”» [Яковлев 1828: 82-83] звучат, как бессмысленное шумовое сопровождение. После беседы с хозяйкой дома путешественник осознает, что он никем не понят и никому не интересен. В отличие от Стернова Йорика, покинувшего светский Париж, потому что ему надоело быть всего лишь модным гостем [Стерн 1968: 640], «сантиментальный путешественник» уходит потому, что окружающие смотрят на него, как на пустое место: «Я взял тихонько свою шляпу -- и побрел домой» [Яковлев 1828: 86]. Создается впечатление, что герой стремился стать литературным персонажем, преуспел в этом, но перестал быть человеком из плоти и крови, личностью.
Роль Стернова «расположения», то есть эпизодов из «Сентиментального путешествия», обыгранных Яковлевым, как кажется, двойная: с одной стороны, они, словно вехи на пути, помогают движению сюжета; с другой, Яковлев затрагивает проблему, актуальную для русского общества: совместить литературу и жизнь невозможно, попытка перенесения ситуаций из книг в жизнь может обернуться разочарованием или, более того, трагедией Эта же проблема, например, поднимается А. С. Пушкиным в «Метели» и «Барышне-кре- стьянке» в юмористическом ключе; «Дубровский» решен как трагедия..
Черты «вкуса и слога» Стерна, то есть различные художественные средства, определенный словарь и синтаксис, также можно найти в «Чувствительном путешествии». Исследователи отмечают, что текст Стерна принадлежит «устной культуре», культуре салонов [Tadie 2003: 17]. То же можно сказать и о произведении Яковлева.
Как и произведения Стерна [Tadie 2003: 18], «Чувствительное путешествие» полно звуков. Собственно путешествие, когда герой пускается в путь по Невскому проспекту, открывается боем часов: «Я стою у Адмиралтейской башни -- налево площадь -- направо площадь -- передо мною длинная улица: это Невский проспект. Еще рано. Только что пробило девять часов» [Яковлев 1828: 7]. Люди, которых видит «сантиментальный путешественник», приходят в кондитерскую лавку, чтобы «поговорить» [Яковлев 1828: 10], хохочут [Яковлев 1828: 12], раздаются «восклицания: ах! и увы!» [Яковлев 1828: 12]. Город живет своей жизнью: «Какой шум! Какая деятельность!..» [Яковлев 1828: 17]. Герой Яковлева, находясь в лавке, слышит, как «загремела карета... двери растворяются с треском» [Яковлев 1828: 276]. А вот как Яковлев изображает Большой Танцевальный клуб, членами которого являются «люди среднего состояния» [Яковлев 1828: 29]: «.зашумело -- и толпа людей разного рода и вида нахлынула в комнаты; голоса раздались -- трубки закурены -- поданы карты. <.> Входим в круглую комнату, где уже раздавались слова: бостон! два леве! окри! Четырнадцать дам и пр» [Яковлев 1828: 31].
По мнению А. Тадье, «беседа является питательной средой произведений Стерна» [Tadie 2003: 17]. Все действие в «Чувствительном путешествии» Яковлева также строится на устной речи: здесь и разговоры, подслушанные в кондитерской лавке, и реплики отдельных героев. Одно из отступлений о том, какие бывают путешественники, представляет собой разговор некого «доброго человека» со слугами:
Я знал одного доброго человека, который путешествовал -- на постели?.. Вот каким образом. <...> Этот добрый человек обыкновенно лежал на постели -- а подле себя, на столике, ставил колокольчик. -- Вот он лежит, спит, просыпается и звонит. Входит человек. «А! а! мы на станции, -- говорит мой путешественник, -- пуншу!» -- Приносят пунш; он выпивает его и ложится. В полдень просыпается и звонит. Входит человек. «А! а! мы на станции, -- говорит мой путешественник, -- не худо бы позавтракать!». Приносят водку и закуску. Он пьет, ест и опять ложится спать. В три часа просыпается -- звонит. «А! а! мы на станции, -- говорит он, -- давай обедать!» -- Ест, пьет и опять ложится. Вечером опять просыпается и звонит. -- «Сколько мы отъехали?» -- спрашивает он вошедшего слугу. -- «Двести верст», -- отвечает тот. -- «Хорошо, хорошо! давай ужинать!» -- ужинает, ложится спать и спит до утра. -- На другой день едет опять таким же образом, и вот как путешествовал мой добрый приятель во всю жизнь свою! [Яковлев 1828: 3-4].