Собственно говоря, весь текст «Чувствительного путешествия» представляет собой монолог главного героя -- «сантиментального путешественника». Для передачи интонаций и скорости речи Яковлев, как и Стерн, пользуется разными типографскими приемами. Самым частым приемом у него является использование тире, введенное в употребление русским писателем и историком Карамзиным [Русский язык: 350]. Если в отрывке, приведенном выше, этот знак препинания отмечает течение времени между приемами пищи «добрым человеком», путешествовавшим в постели, то в речи самого «сантиментального путешественника» тире в сочетании с многоточием указывает на то, что в своей жизни он руководствуется мгновенно возникающими и сменяющими друг друга чувствами:
Прежде отправления в путь сажусь на свой диван... и с горестью смотрю на окружающие меня предметы. -- Невольная грусть!.. Я расстаюсь с теми, с которыми прожил пятьдесят лет! Я отправляюсь путешествовать -- и Бог знает, когда возвращусь!.. Может быть!.. Кто знает -- кто может исчислить все неприятности -- все опасности, -- которым подвергается путешественник?.. Возлагаю мое упование на Провидение -- и прощаюсь с домашними! -- Я иду -- я путешествую!.. [Яковлев 1828: 6-7].
Интересно и употребление курсива. Обычно курсивом выделяются названия газет и журналов: «Комнаты в лавке хорошо убраны -- есть фортепиано -- Инвалид -- Гамбургский Корреспондент -- Петербургские ведомости...» [Яковлев 1828: 10]; прямая речь лиц, с которыми герой не разговаривает непосредственно: «...Монтань не терпел слова: знаю, Суворов не терпел слова: не знаю...» [Яковлев 1828: 15]. Однако курсив может передавать и иронию рассказчика:
Я видел Поэта, который пишет гладкие, приятные, гармонические стихи. и не знает Грамматики! (Гений!) -- В стихах его, исполненных жизни, сильных, звучных, одни картины -- за мыслями он не гоняется. (Пламенное воображение!) -- Он в связи со всеми литераторами и ни один не хвалит его. (Зависть!) -- Он говорит обо всем, но всегда чужими словами. (Необыкновенная память!) [Яковлев 1828: 70].
Применение типографских приемов, подчеркивающих устный характер всего произведения, роднит «Чувствительное путешествие» с драматическими произведениями, с театром.
Читатель Яковлева еще и зритель, как и у Стерна [Tadie 2003: 85]. В одном месте Яковлев прямо восклицает: «Вообразите, что вы читаете теперь какую-нибудь комедию. Вообразите -- это не мудрено. Читайте же. Нет! прежде надобно дать имена действующим.» [Яковлев 1828: 46-47]. По свидетельству Измайлова, писатель «недурно игрывал на театре, будучи еще студентом», имея талант к комическим ролям [Кубасов 1903, № 6: 631]. «Сантиментального путешественника» можно не только услышать, но и увидеть: «Стою у Адмиралтейской башни.» [Яковлев 1828: 7], «Сажусь на скамейку.» [Яковлев 1828: 8], «Вижу налево кондитерскую лавку Лареды. Пойдем и выпьем шоколаду!» [Яковлев 1828: 9]. Читатель как будто находится в гримерной актера: «Чтоб совершенно преобразить себя в путешественника, нанимаю нумер -- на одном стуле кладу палку, на другом шляпу; бросаю на стол свои бумаги и карандаш. и сажусь под окном» [Яковлев 1828: 16]. Актер входит в роль, прежде чем выйти на сцену:
Воображаю, что я только что вышел из кибитки -- что я приехал из Малороссии -- что ничего не видел в Петербурге. словом, забываю, что я все в том же городе, в котором прожил пятьдесят лет. Я забываюсь -- иначе нельзя. -- Прелестно!.. Я приехал из Малороссии [Яковлев 1828: 16-17].
Ощутив себя приезжим, провинциалом, «сантиментальный путешественник» устремляется на поиски приключений.
Первой театральной площадкой для героя Яковлева становится модная лавка Мадам N. Первое же замечание «провинциала» показывает, что «сантиментальный путешественник» основательно вошел в роль: «Как здесь хорошо! Какая чистота! Какие красивые шкафы! -- Как искусно развешаны в них разные лоскуточки -- платья!..» [Яковлев 1828: 25]. Следующие слова «путешественника» звучат, как авторская ремарка в пьесе: «Я вошел в магазин, как человек, который от роду не видывал ни шкафов, ни женщин; остановился посреди комнаты и в безмолвии смотрел кругом себя; забыл даже снять шляпу» [Яковлев 1828: 25]. Все происходящее воспринимается словно бы глазами человека, привыкшего к иному темпу жизни и речи: покупательница, вошедшая в лавку вскоре после «путешественника», потребовала всего, что есть нового, лучшего, пересмотрела все: все шкафы, ящики, все картоны; примерила четыре, или пять шляпок -- шесть, или семь чепчиков, беспрестанно подбегала к мужу и к зеркалу, хохотала и не переставала говорить [Яковлев 1828: 26-27].
Эпизод напоминает отрывок пьесы, где у каждого героя своя роль и свое место на сцене: муж сидит и зевает, дамы быстро говорят и перебирают наряды, «провинциал» глазеет. Но вот дама уехала, и представление заканчивается, как в настоящем театре: «...мы за работой: она убирает платья и шляпки, а я в другом углу записываю свое приключение» [Яковлев 1828: 29]; здесь мадам N выглядит, как костюмерша после спектакля, а «путешественник», -- как режиссер, делающий заметки к постановке.
Знаменитое последнее неоконченное предложение «Сентиментального путешествия» Стерна, вызвавшее к жизни различные варианты заключения: «Так что, когда я протянул руку, я схватил fille de chambre за -» [Стерн 1968: 652], -- также находит отражение в заключительном предложении пародии Яковлева: «Я путешествовал!..» [Яковлев 1828: 87]. В случае Яковлева сочетание курсива, восклицательного знака и многоточия заставляет читателя задуматься о том, как автор хотел завершить свою мысль.
«Перепев» Стерна, как кажется, был задуман Яковлевым с определенной целью: создать привлекающую и удерживающую внимание читателей литературную оболочку для пародии другого типа, «писания. во вкусе и слогом известных худых» [Остолопов 1821: 336] литераторов, по выражению И. А. Кубасова, «направлению в деятельности которых он не симпатизировал, т. е. последователей сентиментализма и романтизма» [Кубасов 1903, № 7: 202].
Вторым планом текста Яковлева является пародия на «сентиментальное путешествие» как литературный жанр, причем в основном она направлена против князя Шаликова. «Известными творениями» второго плана выбраны его «Путешествие в Кронштадт 1805 года» и особенно «Путешествие в Малороссию», хотя в тексте есть отсылки и к «Письмам русского путешественника» Карамзина, и к уже упоминавшимся «Письмам из Лондона» Макарова.
В самом начале «Чувствительного путешествия» говорится: «.я страстно люблю путешествовать -- и никуда не выезжал из Петербурга -- даже не был в Кронштадте!» [Яковлев 1828: 1]. У Шаликова: «Есть люди, которые бывают -- живут даже в Петербурге и не имеют любопытства видеть славного порта (Кронштадта. -- М.Н.) ... Товарищи мои, так же, как и я, никогда не были на море -- не были в Кронштадте и, подобно мне, радовались смелому путешествию» [Шаликов 1990б: 571-572]. Чуть ниже упоминание Малороссии снова отсылает читателя к творчеству Шаликова с той только разницей, что герой Шаликова едет в Малороссию, а герой Яковлева «воображает», что «только что вышел из кибитки -- что. приехал из Малороссии» [Яковлев 1828: 16-17].
В начале «Путешествия в Малороссию» герой Шаликова, отправляясь в путь, чего он давно хотел и к чему готовился, тем не менее испытывает грусть при расставании с домашними и даже -- чуть дальше -- опасение, что будущее таит не только радости: «Ничего нет тяжелее слова прости, когда надобно сказать его любезным сердцу нашему; по крайней мере я никогда не могу выговорить без мучительного движения души моей» [Шаликов 1990а: 517]. «Воображение, разделяющее всегда обстоятельства сердца, стало, однако ж, как-то бояться того будущего, которое расписывало оно за минуту прежде самыми привлекательными красками» [Шаликов 1990а: 518]. Вот как в самом начале своих приключений это «общее место» литературы «путешествий» пародирует Яковлев:
Прежде отправления в путь сажусь на свой диван. и с горестью смотрю на окружающие меня предметы. -- Невольная грусть!.. Я расстаюсь с теми, с которыми прожил пятьдесят лет! Я отправляюсь путешествовать -- и Бог знает, когда возвращусь!.. Может быть!.. Кто знает -- кто может исчислить все неприятности -- все опасности -- которым подвергается путешественник?.. Возлагаю мое упование на Провидение -- и прощаюсь с домашними! -- Я иду -- я путешествую! [Яковлев 1828: 6-7].
Некая зеркальность, действие «наоборот», становится главным приемом пародирования книги Шаликова. Если у Шаликова герой идет по полю и размышляет о разнице между прогулкой в городе и путешествием на природе, то у Яковлева герой то же самое делает в центре города.
|
Яковлев |
Шаликов |
|
|
Сажусь на скамейку -- надобно собраться с мыслями, надобно хорошенько обдумать, расчислить. Путешествовать не то, что прогуливаться!.. Я смотрю теперь на все долгими глазами -- все вижу не в том виде, в каком все казалось мне прежде; и не мудрено! Я прогуливался, а известно, что прогуливаются для удовольствия. для движения. для воздуха. от безделья. [Яковлев 1828: 8] |
Иду по полю -- и каждый шаг сопровождаю вниманием: не хочу ступить так, чтобы шаг мой пропал для меня -- хочу чувствовать, что гуляю по полю. По блестящим булеварам гуляют совсем иным образом. Там бегают. от скуки, которая гонится за вами, подобно страстному любовнику. [Шаликов 1990а: 529] |
Фортепьяно у Шаликова сопровождает печальные мысли одинокой женщины: «В тихие, нежные минуты вечера, в уединенной комнате, при бледном свете луны, томные звуки фортепиано, производимые женщиною -- в слезах. Ничего не знаю трогательнее этого!..» [Шаликов 1990а: 558]. У Яковлева оно находится в одной из лучших кондитерских Петербурга, и каждый может подойти и поиграть на нем [Яковлев 1828: 10]. Обстановка для мечтаний у героев Шаликова и Яковлева разная. У первого это уединенная комната: «.я взошел в комнату, спросил чаю, закурил трубку, подгорюнился и кинулся в мечты» [Шаликов 1990а: 519]; у второго -- кондитерская лавка, род кафе, где герой садится в общем зале у окна и пьет шоколад: «Сажусь у окна, беру Инвалида -- пробегаю новости -- поглядываю на тротуар -- пью шоколад -- и думаю... и мечтаю!» [Яковлев 1828: 10].
Герой Шаликова восхваляет «счастливую тишину» деревни:
В деревне, в счастливой тишине ее, всякое удовольствие живее. -- Сидя (около вечера) у открытого окна, под ясным небом, перед зелеными деревами сада, читаю с таким удовольствием, которого в шумном городе заманить в сердце почти невозможно. Свежесть чувств и мыслей моих подобна свежести ничем не зараженного воздуха. <...> Ум, талант, книги! что может сравняться с вами!.. Без вас все недостаточно, все грубо, все мертво; а с вами -- с вами в тишине сельской, в прохладе теней, подле милой, которая умеет ценить, чувствовать вас. укажите мне лучшее наслаждение! [Шаликов 1990а: 559-560].
Герой Яковлева очарован звуками большого города: «Какой шум! Какая деятельность!.. Вот тут бы очень хорошо сравнить все, что теперь вижу, с вечной тишиной и единообразием маленьких городков» [Яковлев 1828: 17].
Герои обеих повестей вынуждены останавливаться в крестьянских домах, при этом их восприятие действительности совершенно противоположно. У Яковлева некий молодой человек, рассказ о дорожных приключениях которого подслушивает «сантиментальный путешественник», приехав в провинцию, возможно и в Малороссию, вынужден жить на квартире в крестьянском доме. Вот его впечатления:
Вхожу. представь себе комнату -- запачканую, заваленную мешками с овсом, крупами, платьем -- в углу русскую печь, которая распространяла кругом несносный запах рыбы с постным маслом -- два окошечка, в которые едва входил свет -- и пол, на котором лежала слоями грязь -- вот внутренность моей квартиры -- и вот где должен был я помещаться с хозяйкой дома, с ее внучками, курами, кошками, поросятами! [Яковлев 1828: 48-49].
В столь же «запачканной» избе приходится заночевать и герою Шаликова: «я в теплой избе!.. quel bonheur!.. Сажей покрытые стены ее показались мне в гобелино- вых обоях» [Шаликов 1990а: 560].
С точки зрения героя Шаликова, провинциальное общество по образованности, интересу к литературе и философии, любви к театру и живописи ни в чем не уступает столичному: «.легкий приятный разговор занимал нас с той непри- нужденностию, которая неизвестна в великолепных гостиных городов» [Шаликов 1990а: 537]. Герой Яковлева подслушивает разговор двух приятелей, один из которых прибыл из провинции, по описанию, возможно с юга России или из Малороссии: он рассказывает о невежестве, ограниченности, необразованности местного общества. Если у Шаликова провинциальные дамы -- «милые женщины» [Шаликов 1990а: 527], «чувствительные слушательницы» [Шаликов 1990а: 527], которые «любят страстно страстные стихи» [Шаликов 1990а: 527] и с которыми «приятно философствовать» [Шаликов 1990а: 527], то у Яковлева это глупые сплетницы.
Герой Шаликова и его друзья рвутся уехать в деревню. Так, герой Шаликова рассказывает о своем приятеле, отставном военном, который, пожив в родной Москве, вдруг переехал в Малороссию. Эту перемену в своей жизни он объяснял так:
...я намерен проститься с Москвою, и навсегда. С первым шагом в ней я потерялся в страшном физическом и моральном ее пространстве. Все, что ни вижу здесь вокруг себя, все превышает силы мои -- мертвит их: холодность знакомства, равнодушие родства, неверность дружбы. Душа моя не может сносить жестокой ошибки своей: я мечтал о сладости -- и нашел горесть! Прощаюсь с Москвою! [Шаликов 1990а: 550].
Герой Яковлева, пожив в провинции, «искренно молил. Бога о возвращении [своем] в Петербург» [Яковлев 1828: 58], причем он как раз рад раствориться в большом городе после того, как побыл в центре внимания жителей провинциального городка: «Здесь я живу; живу как хочу; никто обо мне не думает -- никто не заботится, какой у меня жилет и какие сапоги!» [Яковлев 1828: 58].
Однако, пародируя Шаликова, Яковлев соблюдает правила, сформулированные в словаре Остолопова: он ни разу не называет его имени, шутит тонко и непринужденно, не употребляет ни простонародных, ни устаревших, ни тем более неприличных слов и выражений.