СВОЕОБРАЗИЕ ЯЗЫКОВОЙ И СТИЛИСТИЧЕСКОЙ МАНЕРЫ В.Г. КОРОЛЕНКО (НА МАТЕРИАЛЕ РАССКАЗА «СОКОЛИНЕЦ»)
В.И. Муминов
В статье на материале рассказа «Соколинец» рассматриваются особенности языковой и стилистической манеры В.Г. Короленко, проводятся наблюдения над авторскими предпочтениями в выборе средств выражения максимальной экспрессии, интенсификации признака, направленных на обеспечение стилистического эффекта. Отмечена и классифицирована в первую очередь знаменательная лексика, выражающая крайние (предельные) психологические и эмоциональные состояния персонажей. Отдельно рассматриваются местоименные слова и частицы, которые часто взаимодействуют друг с другом, создавая экспрессивные выражения и конструкции со значением градации, высокой степени проявления признака и др. Выделены словообразовательные средства, участвующие в воплощении авторской эмоциональности, усилении содержательной и выразительной сторон высказывания. Рассматриваются некоторые особенности идиостиля В. Г. Короленко, классифицированы стилистические приемы, повышающие экспрессию произведения, оптимизирующие ритмико-интонационную структуру поэтической речи, насыщающие ее смысловой и стилистической информацией. Определены виды повторов, привлекаемых писателем для осуществления своей творческой задачи, и их роль в реализации стилистического эффекта.
Ключевые слова: максимальная экспрессия, интенсификация признака, интенсивы, интенсификаторы, стилистический эффект, экспрессивность, повторы, идиостиль, языковая полифония.
V.I. Muminov
THE ORIGINALITY OF V.G. KOROLENKO'S LINGUISTIC AND STYLISTIC MANNER (BASED ON THE STORY “SOKOLINETS”)
In this article based on the story “Sokolinets”, the peculiarities of linguistic and stylistic manner of V.G. Korolenko are reviewed, the author's preferences in the choice of means of expression and intensification of features which provide stylistic effect are observed. First of all, the denominative vocabulary expressing the extreme (ultimate) psychological and emotional states of the characters is marked and classified. The pronoun words and particles, which often interact with each other, creating expressive constructions with the meaning of gradation, high degree of feature manifestation, etc., are considered separately. The word-formation means, participating in the realization of author's emotionality, strengthening of substantial and expressive sides of the utterance, are singled out. Some peculiarities of V.G. Korolenko's idiostyle are examined; the stylistic means which increase the expressiveness of the work, optimize the rhythmical- intonational structure of the poetic speech, saturate it with the semantic and stylistic information are classified. The types of repetitions attracted by the writer for the realization of his creative task and their role in the realization of the stylistic effect are determined.
Keywords: maximal expression, intensification of features, intensives, intensificators, stylistic effect, expression, repeats, idiostyle, language polyphony.
Данные современной антропоцентрической лингвистики, изучающей языковую личность, позволяют сделать важные дидактические выводы: для формирования коммуникативной и языковой компетенции индивида необходимо такое воздействие на его личность, чтобы стихия массовой культуры, зарубежного влияния, «вненациональность» значительного числа средств массовой информации не смогли подавить «общерусский тип», смоделировать вненациональную личность. Для этого необходимо широко рекламировать языковой идеал - носителя русского языка, близкого по восприятию объективной картины мира, социальных условий, наделенного качествами, которые особенно затребованы в современных условиях: любовью к Родине и народу, гражданственностью, высокой моралью; писателя, чье словесное творчество и художественное мастерство помогают развивать эстетический вкус, языковое чутье, культуру речи; автора таких текстов, которые демонстрируют лучшие качества русского литературного языка, его гибкость в выражении грамматических значений, необозримый и стилистически емкий словарь, лаконизм и четкость, музыкальность и красоту речи. Особенно плодотворно обращение к «языковой стихии» тех произведений, в которых слово является не только предметом изображения, но и средством выражения.
Настоящим шедевром, воспевшим человека «вольной волюшки», стал рассказ В.Г. Короленко - «Соколинец», которым писатель начинает тему сахалинской каторги в русской литературе и который представляет собой, по словам А.П. Чехова, «выдающееся произведение последнего времени... написан как хорошая, музыкальная композиция, по всем тем правилам, которые подсказываются художнику его инстинктом.» [10, с. 8].
Рассказ звучит как особая симфоническая мелодия. Гармоническое единство произведения (в основе сюжета - повествование беглого каторжанина Василия, которому удалось бежать с «Соколиного острова») включает: своеобразную увертюру (молчание и мрак зимней ночи; мертвящий якутский мороз; одиночество человека в «чужой стороне», затерянном среди тайги поселений; потом живительные звуки огня, который «прыгает, рокочет, шипит и трещит» - уже здесь явно проявляется борьба двух начал: враждебного «царства мертвящего мороза» и живительного тепла «разыгравшегося пламени»), основную тему (идею) («напряжение воли», сопротивление, стремление к жизни, «вольной волюшке», которые овладевают человеком и не отпускают до конца дней, «зовут и манят к себе... уже испившего из этой отравленной неутолимым желанием чаши»), повествование (исповедь) самого «соколинца» Василия, где в «многоголосых переливах» отражаются особенности развития основной темы: вначале явственно звучит мелодия народная, русская, с ее тоской и удалью (зачин рассказа напоминает песни о добром молодце, который «ладненько... жил, пока родителей слушал, а перестал слушаться - и жизнь... кончилась»), постепенно тональность меняется, приобретает ровный контур (история о прибытии партии арестантов на Сахалин, о созревшем решении бежать дается в литературном пересказе), потом слышится «блатная музыка» («шпанье», «сделать крышку», «хлопает» и др.), после которой «инструментовка» повествования меняется: голос «соколинца» крепнет, звучит с эмоциональным подъемом, передавая все оттенки речи человека бывалого, решительного, до конца привязанного памятью к родным краям и способного на безоглядную дерзость в своем стремлении к свободе. В конце, перед заключительным описанием последней встречи с ночным гостем (композиция произведения кольцевая - рассказ в рассказе), еще раз «обыгрывается» тема, начатая увертюрой («холодная и унылая краса ночи», мысли и чувства, охватившие рассказчика после услышанной от «соколинца» «бродяжьей эпопеи»: «сумрачные грезы и горный орел, который реет, тихо взмахивая свободным крылом, молодая жизнь, страстно рвущаяся на волю»).
Изображаемый предметный и природный мир, преломленный сквозь призму восприятия конкретного наблюдателя, в рассказе Короленко динамичен. Его изменения, а соответственно и изменения подвижной точки зрения повествователя или персонажа фиксируются при помощи глаголов со значением цветового или светового признака, глаголов звучания, глаголов движения (переливались, маячили, мерцали, искрились, сверкает, светились, вспыхнул, перебегал, охватывал, прыгал, рокотал, шипел, трещал). При этом образная характеристика реалий, изображаемых в переливающемся блеске, сиянии, мерцании света, строится на использовании самоцветов: «Оконные льдины, в которые за минуту перед тем глядела снаружи морозная ночь, теперь искрились и переливались отблеском пламени, точно самоцветные камни ... во мгле холодной ночи моя одинокая юрта сверкает светлыми льдинами и сыплет, точно маленький вулкан, целым снопом огненных искр...» [6, с. 133]. Автор- рассказчик ставит себя на место своего визави, и, как ни странно, испытывает совсем не те чувства, которые, казалось бы, должен был испытывать: «Всю кровь взбудоражил во мне своими рассказами молодой бродяга... почему, спрашивал я себя, этот рассказ запечатлевается даже в моем уме - не трудностью пути, не страданиями, даже не «лютою бродяжьей тоской», а только поэзией вольной волюшки? Почему на меня пахнуло от него только призывом раздолья и простора, моря, тайги и степи?» [6, с. 175].
Рассказ Василия - это своего рода исповедь, которая определяет использование в тексте большого количества лексических единиц, обозначающих пороки или добродетели, слов, называющих чувства, эмоциональные состояния и внутренние психологические установки. Ср., например: «- Ну, вот! Живу, могу сказать, не похваставшись, честно и благородно. Имею у себя корову, бычка по третьему году, лошадь... Землю пашу, огород... работаю! То есть вполне даже как следует, по божьему призванию... это гораздо лучше, нежели воровать или наипаче еще разбойничать» [6, с. 137 - 138]. Очевидно, что автор-рассказчик фиксирует некое противоречие между тем, каков Василий по существу и каков по социальному статусу (он человек смелый, авторитетный в своем кругу, способен к критической самооценке, помнит добро, ценит доброе слово, не гордится собой и своими «подвигами», не равнодушный, испытывает боль, волнение, горечь, сожаление, раскаяние, жалость. Василий - бродяга и преступник, но преступник в силу обстоятельств, не «по призванию». Хоть он и не является по-настоящему верующим человеком, признаки духа прописаны в нем достаточно четко - Василий грешен, но душа у него не злая; он не совсем потерян духовно). Возможно, что под впечатлением рассказа «Соколинец» А.П. Чехов вскоре совершил поездку на каторжный остров, результатом которой стало создание книги «Остров Сахалин».
При всем многообразии оценок языковой и стилистической манеры В.Г. Короленко несомненно одно - произведения этого писателя характеризуются лексическим богатством, разнообразием стилистических «ходов» и приемов, широким привлечением средств выражения интенсивности признака, обилием слов «предельного» значения, которые свидетельствуют о том, что В.Г. Короленко - талантливый писатель, замечательный стилист, умноживший и развивший стилевое богатство русской художественной речи. Такие органично-художественные качества, рожденные непосредственно талантом автора произведения, высоко оценил И.А. Ильин, который писал: «... Короленко и сам Лев Толстой были художниками не тогда, когда они тенденциозно «учили», а когда они постигали, не уча, и давали мудрость, ничем не задаваясь [4, c. 19].
Максимальная экспрессия в тексте рассказа «Соколинец» достигается посредством реализации функциональных потенций языковых средств, отображающих способность того или иного признака выступать в своем носителе в высокой (максимальной) степени проявления. Для этих целей писатель выбирает и использует знаменательные слова, местоимения и незнаменательную лексику, фразеологические единицы, стилистические приемы и т.п.
Знаменательные слова. Грамматически они могут быть представлены различными частями речи: существительными, прилагательными, глаголами и др. Например:
1. Существительные: «...быть может... нетрудно было бы найти несколько человек, которых страхом или обещанием выгоды можно бы склонить к доносу, но теперь... языки были скованы ужасом» [6, с.144]; «Глаза татар сверкали возбуждением, почти злобой. Все они на скаку размахивали руками и ногами...» [6, с. 177]; «- Эх, удалой молодца! - вскрикивали в восторге зрители... Лицо бродяги было бледно, глаза горели от возбуждения» [6, с. 177].
В качестве примера субстантивных интенсивов, содержащих интенсему в своих основных, прямых значениях, отметим микрогруппу имен существительных деструктивного изменения, вызванного как случайными, так и закономерными причинами (буря, шторм, трагедия, драма, бунт и др.). Например: «Пораженное мрачною ночною трагедией, население пароходного трюма вначале примолкло» [6, с. 144]; «... готовься к расстрелу...» [6, с. 146]; «Братцы! ... Надо теперь поскорее уходить ... беда будет» [6, с. 155].
Ориентация писателя на определенные тематические группы субстантивных интенсивов позволяет определить их роль как ключевых слов художественного текста, фокусирующих, заостряющих тот образ мира, который является объектом писательского изображения и интерпретации. Сами существительные также способны выступать интенсификаторами, что обусловлено: а) синтаксическими функциями имени (например: определения, приложения, сказуемого): «На полдень пойдешь - дойдешь до конца острова, а там море-окиян...» [6, с. 150]; «Конек хороший... Ветер!» [6, с. 157]; « - Конек-то золото!..» [6, с. 178]; «Такой был ругатель, просто беда» [6, с. 170]; «Средство это - бог юрты, могучий огонь» [6, с. 131]; б) вхождением в определенные грамматические конструкции фразеологизированного типа: «Бедному псу... становилось страшно ввиду наступающего царства (`одна из четырех высших сфер органического мира') мертвящего мороза» [6, с. 132]; «Должон я... по гроб моей жизни...» [6, с. 164].
Синтаксические свойства существительных позволяют Короленко включать их в градационные ряды, заполненные синонимами, передающими увеличение степени признака: «Стоит ли над морем яркое тропическое солнце, свистит ли ветер, скрипят и гнутся снасти, ударит ли волной непогода, разыграется ли грозная буря и пароход весь застонет под ударами шторма - здесь, все так же взаперти, прислушиваются к завыванию ветра сотни людей...» [6, с. 143]; «Дураки вы! Пожалел я вас, олухов... А еще называетесь бродяги! Чай не размокнете ... кан-нальи этакие! Гаси живее огонь... подлецы!» [6, с. 172-173]. Часто существительные, и без того осложненные экспрессией, сопровождаются еще и «усилительной нагрузкой», что создает впечатление наивысшего проявления признака. Например: «С Васильем пошел его приятель, который «по бродяжеству» носил кличку Володьки, Макаров, силач и хват. один татарин, плут и проныра, но зато изобретательный и в высшей степени ловкий» [6, с. 152].
2. Имена прилагательные, которые можно разделить на микрогруппы в зависимости от обусловленности семантико-словообразовательными связями с определенными мотивирующими словами:
а) эмоционального и эмоционально-интеллектуального отношения говорящего к предмету сообщения, которые обозначают виды регулярно испытываемых рассказчиком и героями рассказа Короленко эмоций, возникающих у них под воздействием высокой степени проявления свойств каких-либо предметов или явлений художественной действительности (жуткий, страшный, ужасный, грозный, зловещий, лютый, нервный, исключительный, выразительный, удивительный, страстный, энергичный и др.). Например: «Как ни страшно начальство, как ни грозны его окрики - «артель» еще страшнее... она показала свое ужасное могущество... никто ни одним словом не выдал исполнителей страшного приговора» [6, с. 144-145]; «В глубине души он сознавал... что эта серая жизнь, жизнь на чужбине, постылой и неприветной, не про него» [6, с. 139]; б) лексемы группы совершенный, напряженный, громкий, резкий и т.д., являющиеся по происхождению выразителями сенсорной оценки силы звука, света, тактильных ощущений, т. е. свойств и процессов, способных оказывать интенсивное воздействие на воспринимающий субъект: «Ночь притаилась, охваченная ужасом - чутким и напряженным» [6, с. 132]; «... подобные события нередко бывают совершенною неожиданностью» [6, с. 144]; «Цербер, издав громкий, торопливый лай... последовал за мною» [6, с. 132]; в) лексемы группы неизмеримый, невероятный, невиданный, непримиримый и др., которые указывают на то, что сенсорные возможности, ментальные и этические способности говорящего (или членов социума в целом) ограничены в плане оценки и выражения степени градуируемого признака: «... перед встревоженным выражением грозно встают неизмеримою, неодолимою далью все эти горы, леса, бесконечные степи...» [6, с. 131]; г) лексемы группы роковой, небесный, чудный и др. своей внутренней формой указывают на такую высокую степень признака, которая представляется повествователю нереалистичной, выходящей за пределы нормы, естества. Прежде всего, конечно, их употребление касается атрибутов фантастического мира: «Добрейшей души старичок был, царствие ему небесное...» [6, с. 170]; «... я не спохватился, как незаметно подкрался тот роковой час, когда... неотвязное горе... явственно шепчет ужасные роковые слова: «Навсегда ... в этом гробу, навсегда!...» [6, с. 131]; д) адъективы параметрической семантики: огромный, крупный, необъятный, великий, гигантский, немалый, неизмеримый, громадный и др., указывающие на высокую степень интенсивности признака: «Земля лежит громадная, необъятная...» [6, с. 176]; «Обширная камера под низко нависшим потолком» [6, с. 136]; «... клубы пара, вылетавшие из гигантской груди, бесшумно проносились по небу...» [6, с. 176]; е) конфиксальные лексемы с начальным без- /бес (бесконечный, бесформенный, безмолвный, бесшабашный, безграничный, безжизненный, беспокойный, безотчетно-смутный, безбрежный и др.), которые нередко совмещают наивысшую (положительную или отрицательную) оценку явления с актуализацией смыслов, свойственных художественному миру Короленко, усиливают философскую основу произведения. Например: «Крыша юрты... казалась островом, закинутым среди бесконечного, необозримого океана [6, с. 132]; ... справа в бесконечную даль уходили волны Лаперузова пролива» [6, с. 142]; «Для массы, по-арестантски “шпанки”, серой, безличной толпы, подобные события нередко бывают совершенною неожиданностью» [6, с. 144]; ж) прилагательные сакральной семантики, которые нередко совмещают положительную или отрицательную оценку явления с актуализацией смыслов: крещеный, проклятый, царственный, спасительный, божий, небесное царство, покойный, блудящий: «... Бродяга-то хоть имя свое крещеное бросил, а тоже ведь и его баба родила, как и людей.!» [6, с. 132];» - Да, - продолжал он тем же тоном, - работаю! То есть вполне даже как следует, по божьему приказанию» [6, с. 133];