Фразеологические единицы, включенные в ткань различных синтаксических конструкций, повышают их информативные возможности, делают более точными и выразительными, эмоционально и экспрессивно насыщенными, участвуют в создании художественных образов, колоритной авторской речи и речи героев, портретных и пейзажных зарисовок и т. д.
Короленко широко использует книжно-литературную лексику и фразеологию, сталкивает разностильные средства в целях достижения в каждом конкретном случае стилистического эффекта. Например: «Казалось, неуклюжий пенат якутского жилья простирает навстречу тьме широко раздвинутые руки...» [6, с. 130]; «Начальство... не намерено было замять неприятное дело, приписав смерть случайности или скоропостижным болезням» [6, с. 144]; «Ипочему, спрашивал я себя, этот рассказ запечатлевается даже в моем уме - не трудностью пути... даже не “лютою бродяжьей тоской", а только поэзией вольной волюшки?» [6, с. 175].
Рассказ «Соколинец» и сегодня остается одним из лучших в русской литературе, а характер Василия Багылая, созданный В.Г. Короленко, - одним из самых оригинальных в ней. Герой Короленко предельно откровенен. Он простодушно спешит поделиться тем, что с ним было, своими переживаниями по этому поводу, искренне удивляясь вместе со слушателем всем драматическим и курьезным событиям своего «житья-бытья». И в этой откровенности, самооценке (нередко нелицеприятной) персонажа раскрываются неожиданные, подчас противоречивые стороны в общем-то незаурядной личности - активной, независимой, имеющей на все свой оригинальный, независимый взгляд, не терпящий никаких ограничений свободы, нравственной самостоятельности, какого бы то ни было произвола.
Текст рассказа «Соколинец» оказывается экспрессивно насыщенным благодаря обилию в нем различных по формам повторов: а) повторов отдельных слов, однокоренных лексем: «Ну, Буран... тебе впереди идти, тебе и порядки давать...» [6, с. 149]; « - ... Ах, господин, господин!...» [6, с. 140]; «Кричит, кричит, и ногами топает...» [6, с. 170]; «...когда пароход шлепал колесами по спокойному морю... когда часовые... дремали в проходах трюма... когда на нарах рядами лежали... фигуры спавших арестантов ... совершалась безмолвная драма» [6, с. 144]; «Ничего будто со мной не бывало... Лежу будто в горенке... А мать будто песню поет» [6, с. 167-168]; «Да ты что в самом деле! Ведь ребята четвертые сутки в кустах. Ведь им теперь на кобылу ложиться ... Ведь мне стоит артели сказать...» [6, с. 152]; «На восток ежели пойдешь - заплутаешься в камнях: либо пропадешь, либо сам ... явишься. На полдень пойдешь - дойдешь до конца острова...» [6, с. 150]; «Горькая ваша жизнь... горькая» [6, с. 166]; «Юрта где задымится в стороне - конь так и воротит к ней, так и воротит...» [6, с. 140]; «Три дня здесь вас не спохватятся... три дня можно на перекличку не являться...» [6, с. 151]; « Убийца не все же только убивает, он еще и живет, и чувствует то же ... Но когда мне приходилось приобретать в этой среде новое знакомство и если при этом у нового знакомого оказывалась оседланная лошадь, а в седле болтались вьючные “сумы- переметы”, то вопрос о принадлежности лошади внушал некоторые сомнения.»[6, с. 134]; «... Тогда в юрте настанет опять безмолвие мрака, а в мое сердце опять вольется тоска... я опять останусь один... один перед долгою, тоскливою, бесконечною ночью» [6, с. 139]; б) повторов- подхватов: «В глубине души он сознавал ... что эта серая жизнь, жизнь на чужбине, постылой... не про него» [6, с. 138]; «...Эх, море-то, море-то как жалостно да сердито взыграло!» [6, с. 149]; «А не вернешься... не вернешься, так все равно воронье тебя расклюет...» [6, с. 151]; в) повторов словесных комплексов: «А подавленное... горе, спрятанное далеко-далеко в глубине сердца, смело подымет теперь зловещую голову...» [6, с. 131]; «Идешь, идешь да прямо на кордон и наткнешься» [6, с. 150]; «А таких все равно запирай не запирай - убегут...» [6, с. 146]; «Легли мы, солнце-то еще только-только склоняться стало...» [6, с. 161]; «... точка в точку выходит» [6, с. 166]; «Слово за слово, разговорились» [6, с. 168]; «И почему... этот рассказ запечатлевается... только поэзией вольной волюшки?» [6, с. 175]; г) повторов синтаксических формул: «Оконные льдины. искрились и переливались отблеском пламени, точно самоцветные камни... Моя одинокая юрта сверкает светлыми льдинами и сыплет, точно маленький вулкан... Цербер. уставился на огонь и следит неподвижно, точно белое изваяние» [6, с. 133]; «Кому же у того огня быть?» «Не могим знать. Какие-нибудь проходящие». «То-то, проходящие...» [6, с. 171];» Станут ... людей выкликать, вы все в то число становитесь; станут туда провизию запасать, и вы свои сухари да галеты в телегу складывайте. Три дня здесь вас не спохватятся. Ну, а уж если на четвертый день не явился, то прямо считают в бегах» [6, с. 151]; «А что, ведь и вправду все это и есть в действительности?» [6, с. 137]; д) повторов, сочетающихся с перечислением однородных членов, однородных придаточных: «Гольцы, да тайга, да кордоны!» [6, с. 148]; « Каждый шаг, каждое движение серой толпы введены твердою рукой.» [6, с. 143]; «Вот, думаем, он сейчас зевнет, да перекрестится, да и завалится опять... в тепле, да в сытости, да никого-то он не боится.» [6, с. 166]; «Стоит ли над морем яркое тропическое солнце, свистит ли ветер. ударит ли волной непогода, разыграется ли грозная буря. здесь, все так же взаперти, прислушиваются к завыванию ветра сотни людей.» [6, с. 143]; е) повторов, сочетающихся с параллелизмом строения фразы: «На берегу в темноте виднелись кое-где огни; море плескалось в берег, на небе висели тучи, а на сердце у всех такая же темная, такая же мрачная нависла тоска» [6 с. 148] - здесь параллелизм тематический «висели тучи, нависла тоска» опоясывает параллелизмы интонационные и лексические «такая же темная, такая же мрачная»; ж) видовая замена (один вид повтора сменяется другим): ... какая-то печальная нота трепещет в воздухе: « “Далеко, далеко!”. И мечта уносила меня все дальше и дальше.» [6, с. 174 - 175]; «Не видал я ... хорошего и теперь не вижу. Только и видел хорошего до восемнадцати лет. Ладненько тогда жил, пока родителей слушал. Перестал слушаться - и жизнь моя кончилась. С самых тех пор. не живу вовсе» [6, с. 141 - 142]; «. три арестанта не поднялись с своих мест. эти трое никогда уже не поднимутся на перекличку» [6, с. 144]; «Вы судите по-рассейски, а я по-здешнему. Я здешние-то порядки знаю.» [6, с. 146]; з) повторов, сочетающихся с усилением градационным: «Как ни страшно начальство, как ни грозны его окрики - “артель” еще страшнее...»[6, с. 142]; «Ох, и люта же тоска на бродягу живет! Ночка-то темная, тайга-то глухая. дождем тебя моет, ветром тебя сушит и на всем-то, на всем белом свете нет тебе ни родного угла, ни приюту. Все вот на родину тянешься, а приди на родину, там тебя всякая собака за бродягу знает. А начальства-то много, да начальство-то строго... Долго ли на родине погуляешь - опять тюрьма! Да еще и тюрьма-то иной раз раем вспоминается...» [6, с. 167]; и) повторов синонимичных лексем и слов, входящих в ту же лексико-семантическую группу: путь- дорожка, молодцы-соколинцы, сумы-переметы, неудачник-бродяга, море-окиян и др. (нетрудно заметить, что при синонимическом повторе второй компонент актуализирует и одновременно расширяет семантику первого; при повторе слов одной ЛСГ образуются составные наименования (формулы) - слова-биномины, функционирующие как устойчивые единицы народно-поэтического языка): «На полдень пойдешь - дойдешь до конца острова, а там море-окиян...» [6, с. 150]; «... А в седле болтались вьючные “сумы-переметы”...» [6, с. 134]; к) повторов, участвующих в организации периода: «Минуты, часы безмолвною чередой пробегали над моею головой, и я спохватился, как незаметно подкрался тот роковой час, когда тоска так властно овладевает сердцем, когда «чужая сторона» враждебно веет на него всем своим мраком и холодом, когда перед встревоженным воображением грозно встают неизмеримою, неодолимою далью все эти горы, леса, бесконечные степи, которые залегли между тобой и всем дорогим, далеким, потерянным, что так неотступно манит к себе и что в этот час как будто совсем исчезает из виду, рея в сумрачной дали слабым угасающим огоньком умирающей надежды...» [6, с. 130-131].
Перечисленными и проиллюстрированными выше несколькими разновидностями повторов не ограничивается применение в тексте рассказа «Соколинец» этого приема - являющегося одним из органических свойств писательской манеры В.Г. Короленко: «этот прием, концентрированно вмещающий в себе возможность организации прогрессивного развертывания мысли (идеи) с одновременным интонационно-ритмическим и смысловым подчеркиванием ее существенных элементов, допускающий разнообразные «внутренние» модификации и легко взаимодействующий с другими приемами синтаксической экспрессии, охватывающий разные по объему контексты, - весьма эффективен по своей способности придавать высказыванию окраску эмоциональной напряженности» [3, с. 226]. С помощью повторов выражаются скрытые смыслы, многообразные смысловые и эмоционально-экспрессивные оттенки, которые служат для: а) усиления смысловой значительности и убедительности высказывания, выделения той или иной детали описания, например: «. перед встревоженным воображением грозно встают неизмеримою, неодолимою далью все эти горы, леса, бесконечные степи, которые залегли между тобой и всем дорогим, далеким, потерянным, что так неотступно манит к себе и что, в этот час, как будто совсем исчезает из виду, рея в сумрачной дали слабым угасающим огоньком умирающей надежды... А подавленное, но все же неотвязное горе, спрятанное далеко-далеко... шепчет ужасные роковые слова: «навсегда... в этом гробу, навсегда!...» [6, с. 131] (поэтический образ «даль» навеян российскими просторами, широкими пейзажными панорамами, открывающимися взору наблюдательного и неравнодушного, влюбленного в Россию художника, умеющего видеть то, что не замечают другие); б) обозначения длительности или интенсивности действия: «Шли-шли, вышли на утесик...» [6, с. 158]; в) подчеркивания или уточнения признака предмета: «А ночь темная... Нашему-то брату, бродяжке, темная ночь - родная матушка; на небе темнее - на сердце веселее» [6, с. 171]; г) обозначения большого количества или массы предметов: «... а мы на них, мы на них, как лютые волки!..». [6, с. 162]; д) усиления эмоциональности, патетичности речи: «... мне все одно, хоть пропадите вы все пропадом...» [6, с. 146]; е) связи частей текста в описаниях, рассуждениях, монологах, в публицистической и ораторской речи и одновременно выделения важного понятия или целой мысли: «. мимо кордонов идти придется, а в кордонах солдаты. Первый кордон Варки называется, предпоследний Панги, последний самый - Погиба. А почему Погиба? - больше всех тут нашего брату погибель. И хитро же у них кордоны поставлены: где этак узгорочек круто заворачивает, тут и кордон выстроен. Идешь, идешь да прямо на кордон и наткнешься...» [6, с. 150]; ж) привлечения внимания к произведению, пейзажной или портретной зарисовке: «Бродяга я, бродяга!...» [6, с. 179].
Концентрация в одном тексте слов, образованных по одной словообразовательной модели, - это оригинальный способ выделения экспрессивных доминант определенных фрагментов текста. Повтор однотипных суффиксов усиливает эмоциональную оценку, выражая предельную степень переживания: «Горный берег реки, бедные юрты селения... снежная гладь лугов, темная полоса тайги - все погрузилось в безбрежное туманное море» [6, с. 132]. Повтор тождественны по форме частей слова создает особый вид звукописи, которая становится своеобразной «поэтической составляющей» прозаического текста: «. и хотя ближайшее знакомство не позволяет, конечно, особенно идеализировать «несчастненького», взламывавшего замки, воровавшего лошадей или проламывавшего темной ночью головы ближних...» [6, с. 134]; «В бесшабашной и потерянной среде поселенцев, бедствовавших, воровавших и нередко разбойничавших по наслегам, он был одним из немногих, предпочитавших трудовую жизнь... попы, выезжая на требу, охотно заезжали к нему на перепутье и сами сажали его за стол, когда ему случалось приезжать к ним» [6, с. 138]. Усиление значимости повторяющейся приставки включает ее в круг речевых средств, выражающих сквозные образы (например, мир, таящийся за солнечным покровом жизни), которые взаимодействуют с темой «грозного Космоса», вечного и непостижимого (образ мглы): «... Минуты, часы безмолвною чередой пробегали над моею головой... незаметно подкрался тот роковой час ... когда... грозно встают неизмеримою, неодолимою далью... бесконечные степи... рея в сумрачной дали слабым угасающим огоньком умирающей надежды... всюду взгляд упирался в бесформенную, безжизненную серую массу...»[6, с. 130-132].
Посредством словообразовательного повтора в тексте выделяются доминанты разных типов: а) устойчивые характеристики персонажей и ситуаций: «... крупные черты его были отмечены особым выражением... Черные выразительные глаза его кидали быстрые, короткие взгляды. Нижняя часть лица несколько выдавалась вперед, обнаруживая пылкость страстной натуры, но бродяга... давно уже привык сдерживать эту пылкость. Только легкое подергивание нижней губы и нервная игра мускулов выдавали по временам беспокойную напряженность внутренней борьбы... вглядываясь в энергичное лицо молодого бродяги, я все яснее различал в нем какую-то странность... Темные глаза глядели по временам задумчиво и умно, все черты выражали энергию... Только по временам нижняя часть лица как-то нервно вздрагивала, и блеск глаз потухал. Было видно, что Багылаю стоит некоторого усилия держать этот ровный тон, сквозь который что-то как будто силилось пробиться наружу, что-то горькое, подавляемое только напряжением воли...» [6, с. 135 -139]; б) концептуальные доминанты, связанные с «образованием понятий» и имеющие отношение прежде всего к этическим, историко-культурным темам: «Убийца не все же только убивает, он еще и живет, и чувствует то же, что чувствуют все остальные люди, в том числе и благодарность к тому, кто его приютил в мороз и непогоду» [6, с. 134].
В некоторых случаях отмечается некоторая «перенасыщенность», «лишняя заполненность», «неоправданная избыточность речи», «нерегламентированность», подчас «тавтологичность», что становится возможным вследствие включения в ткань художественного произведения лексемы с ориентацией на ближайший, как правило, «усилительный контекстуальный смысл и желание особо выделить иллокутивную силу речевого акта» [8, с. 243], в результате чего в тесно связанном контексте создается «атмосфера эмоционального нагнетания, усиления.» [7, с. 37], подчеркивается исключительность какого-либо факта, признака, свойства, повышается смысловая значительность и убедительность высказывания и т.д. Например: «Но теперь все это потонуло в сером... тумане. Туман стоял неподвижно... где-то далеко-далеко висела одинокая звезда...» [6, с. 131 - 132]; «Нам бы давно уж... привал сделать, а он, видишь, прет себе да прет» [6, с. 154]; «А ветер-то все гуляет ... старички... криком кричат... Каменный берег весь стоном стонет ... Мигом сон с меня соскочил; крикнул я тут громким голосом» [6, с. 160 - 161]; «Развязав ремни, он стал вынимать... круги мерзлого (`затвердевший от мороза', `испорченный морозом') масла, мороженого (`подвергшийся замораживанию', `испорченный от мороза' ) молока... Затем он снял шаль... оставшись в красной кумачной (кумач - `ярко-красная ткань') рубахе...» [6, с. 137 ]; «Вот заслышали мы, что русский человек в тайге голосом голосит, кинулись в овраг...»[6, с. 164].
Случайное или преднамеренное столкновение слов одного корня, повторяемость слов для обозначения одного и того же понятия настораживает взыскательный вкус, поскольку не во всех случаях можно легко провести убедительную четкую границу между тавтологией-недочетом и тавтологией- приемом. Многие тавтологические формы, которые складывались веками в речевой практике народа, прочно закрепились в качестве нормативных лексических единиц, смысловая избыточность которых была нейтрализована их поэтичностью и экспрессивностью (например, типичные компоненты речевого стиля сказок, фразеологические единицы, анафора, эпифора, градация и др.). Тавтология в языке рассказа «Соколинец», как правило, обусловлена контекстом. Это не механическое повторение, не дублирование уже выраженного понятия. Такое повторение всегда предопределено стилистическим заданием и потому стилистически оправдано, поскольку: 1) не противоречит языковой традиции; 2) «усугубление в речи одного и того же слова дает новое значение - объективное или субъективное» [11, с. 209]; 3) повествование-исповедь - это сказ, сюжет в котором: а) проходит сквозь призму сознания и стилистическое оформление посредника-рассказчика; б) нацелен на живое ведение речи, и поэтому для него характерны многие приметы разговорного стиля (это и активность средств субъективной оценки, наличие речевых стандартов, функционирование фразеологизмов разговорного характера, употребление различных элементов (в том числе и «избыточных», «перенасыщенных», «тавтологичных» на всех языковых уровнях); 4) актуализация того или иного стилистического задания, свойства (стилистического впечатления, стилистической информации), «реализующаяся в определенном речевом отрезке художественного текста, направлена на достижение конкретного выразительно-изобразительного эффекта» [9, с. 32]; 5) «усиливает яркость и патетичность речи... аргументирующие линии высказывания. конденсирует побудительные импульсы .увеличивает экспрессивный потенциал произведения» [5, с. 59-60].
Особый эмоциональный строй речи, пронзительность, психологизм прозы В.Г. Короленко особенно ярко проявляется в подборе нужных эпитетов, в которых запечатлено удивительное умение писателя видеть, чувствовать, запоминать мир с его красками, запахами, звуками, в своеобразном употреблении синонимов, воссоздающем - при таком мощном подспорье, как рифма, эпитет и звукообраз, - движение и его оттенки. Например: «Огонь сотней языков перебегал между поленьями, охватывал их, играл с ними, прыгал, рокотал, шипел и трещал. Что-то яркое, живое, торопливое и неугомонно-болтливое ворвалось в юрту, заглядывая во все ее углы и закоулки. По временам трескучее, разыгравшееся пламя стихало. Тогда мне было слышно, как ... шипели, трескались в морозном воздухе горячие искры» [6, с. 132 - 133]; «... настанет опять безмолвие мрака... А я опять останусь один... один перед долгою, тоскливою, бесконечною ночью» [6, с. 134].
Эмоционально и экспрессивно насыщенными, психологически «заряженными» представлены две начальные прозаические строфы. Построенные на психологическом параллелизме между тем, что совершается в природе, и тем, что происходит в человеческой душе, они вызывают целый ряд ассоциаций, которые расширяют пространственную и временную перспективы произведения и уводят в особый мир поэтических образов, оказывающихся связанными между собой общей эмоциональной тональностью: «молчание и мрак зимней ночи»; «мертвящий мороз»; «тоска, овладевшая сердцем»; «мрак и холод чужой стороны»; «угасающий огонек умирающей надежды»; «подавленное неотвязное горе, спрятанное в глубине сердца»; «мертвое затишье»; «ужасные роковые слова».
В арсенале стилистических средств актуализации значительности высказываемой мысли находится прием выражения «недосказанности», наличие которого в ткани художественного произведения способствует созданию атмосферы таинственного, «судьбоносного», рокового и обусловлено нежеланием «открыться», выразить словами то, что скрыто в глубинах человеческой души: «- Довольны ли вы своей жизнью? - спросил я.-Да, жизнь... Эх, господин, ежели рассказать вам!... Не видал я в жизни своей хорошего и теперь не вижу. Только и видел хорошего до восемнадцати лет. Ладненько тогда жил, пока родителей слушал. Перестал слушаться - и жизнь моя кончилась ... С самых тех пор, я так считаю, что и на свете не живу вовсе. Так... бьюсь только понапрасну... Ну, да что тут...» [6, с. 141-142].
Часты в рассказе и приемы обрыва речи, которые являются средством отражения сильного волнения, глубоких переживаний говорящего. Грамматически этот прием выражается прерванным предложением, на письме - многоточием. Например: «- А дальше... да что уж тут... сами подумайте: ведь их всего-то пять человек, а нас двенадцать. Да, еще думали они нас сонных накрыть, все равно как тетеревей, а вместо того мы им и оглянуться-то и собраться в кучу не дали... Ножи у нас длинные...» [6, с. 161]; «Нет уж, братец, - отвечает старик, - против своей судьбы не пойдешь, а уж мне судьба лежать на этом острову, видно. Так пусть уж... чуяло сердце»[6, с. 163].