Материал: Теория общества. Фундаментальные проблемы (Под ред. Филиппова)

Гёран Терборн принадлежность к культуре, местоположение в структуре и человеческое действие: объяснение в социологии и социальной науке*

ПОЧЕМУ В СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ ГРЯДУТ ПЕРЕМЕНЫ

Вероятно, в ближайшем будущем социологическое тео­ретизирование претерпит изменения весьма драматиче­ского свойства. Сегодня на передний план выдвинулось, говоря словами Дж. Александера [9], новое движение за теорию: предпочтение отдается эрудиции и тщательной продуманности высказываний. Однако вряд ли можно счи­тать, что благодаря этому после бурь и потрясений конца 60-х — начала 70-х годов в социологии воцарились мир и согласие относительно ее общей парадигмы. Теоретиче­ская социология фактически беззащитна перед лицом мол­чаливого неодобрения многих несоциологов, а также от­крытой критики в рамках самой этой дисциплины, кото­рая, по всей вероятности, будет нередкой (нельзя исклю­чить, что и нынешние ее лидеры предпримут радикально новые ходы).

Слабости современной социологической теории мы мо­жем суммарно представить в виде двух положений.

* Therbom G. Cultural belonging, structural location and human action. Explana­tion m sociology and social science // Acta Sociological Journal of the Scandinavian So­ciological Assosiation. 1991. Vol. 34. N° 3. P. 177—192. — Прим. перев.

© Scandinavian Sociological Association, 1991. © Тезис (рус. перевод).

Первое состоит в том, что социальная теория и социаль­ная наука фактически тождествены социологии. Этот факт нашел свое отчетливое выражение в структуре изданного Э. Гидденсом и Дж. Тернером весьма представительного сборника «Социальная теория сегодня» [44]. Дж. Алексан-дер в своей статье «Центральное место классики» [8], поми­мо весьма красноречивой защиты непреходящего централь­ного значения классиков для современного социологиче­ского теоретизирования, проводит противопоставление «со­циальной» и «естественной» науки, хотя в действительно­сти, говоря о первой, он имеет ввиду только социологию.

Это означает, что за скобки выносятся экономические и другие внесоциологические теории социального взаимо­действия, например теория игр. Во всех естественных и гуманитарных дисциплинах существует склонность к ин­теллектуальному шовинизму и близорукости. Однако ин­теллектуальное течение, неспособное принять прямой вы­зов своим постулатам и быстро ответить на него, может оказаться на обочине научной мысли. Мощное продвиже­ние моделей рационального выбора в целом ряде областей социальных исследований, таких, как политология, эко­номическая история и демография, также привело к оже­сточенным контратакам на них или к тщательной провер­ке этих моделей в попытке доказать, что нормы и инсти­туты нельзя редуцировать к индивидуальному рациональ­ному выбору. В результате возникла парадоксальная ситу­ация: в социальных науках ведется яростный спор отно­сительно основных перспектив развития классической со­циологии, в то время как нынешнее социологическое тео­ретизирование отвергает само существование таких пер­спектив (единственным значимым исключением является Дж. Коулмен). В этой дискуссии, имеющей фундаменталь­ное значение, лучшими защитниками классических социо­логических концепций до сих пор были политологи [51; 53; 77], философы [32; 34; 35] и историки [19; 38; 45; 67]. Социологические «ставки» здесь исключительно высоки, и не замечать дискуссию уже невозможно, а мнение, буд­то Парсонс раз и навсегда разрешил «дилемму утилита­ризма», вряд ли будет впредь основополагающим в социо­логической теории.

Второе положение можно сформулировать следующим образом: основная задача социологической теории состоит в концептуализации социального порядка, его возможно­сти и/или социального действия. Приведем несколько при­меров из литературы последних лет. У Гидденса читаем: «Понятия теории структурадии, подобно любой конкури­рующей теоретической перспективе, для множества иссле­довательских целей должны считаться не чем иным, как сенсибилизирующими приспособлениями» [40, 236]. В дру­гой его книге имеется высказывание, что «отправной точ­кой теоретического мышления и эмпирической работы в социальных науках должен считаться анализ повторяю­щейся социальной практики» [43, 252]. Для М. Арчер ос­новной «целью является теоретизирование относительно условий культурной стабильности или изменений» [14, XVIII]. Александер формулирует свои исходные намере­ния так: «Я намерен рассматривать действие как движе­ние в двух основных измерениях: интерпретации и страте-гизации. Эти два аспекта следует считать аналитическими элементами потока эмпирического сознания» [11, 300].

Более амбициозный на первый взгляд, проект «анали­тического теоретизирования» Дж. Тернера [4] тоже ока­зывается лишь разработкой «сенсибилизирующей схемы для анализа человеческой организации».

Из приведенных высказываний ясно, что в преоблада­ющем ныне в общей социологии типе теоретизирования совершенно отсутствует или считается второстепенным именно стремление объяснять. Весьма слаб интерес к во­просам типа: «Почему эти люди действуют таким обра­зом? Почему данный социальный порядок изменяется именно таким образом?»

Не вдаваясь в эпистемологические споры, можно ска­зать, что объяснить нечто — значит дать правдоподобное обоснование того, почему в данной ситуации, в которой су­ществовала по меньшей мере еще одна возможность, акту­ализировалось именно это нечто. Концептуализация — не­обходимая составляющая теоретизирования, и она всегда занимала значительное место в теоретической работе со­циологов. Тем не менее в ближайшем будущем необходи­мость концентрации усилий на разработке, обсуждении и сравнении концептуальных схем, весьма вероятно, будет оспорена или отпадет вовсе.

Как правило, объяснение считается более высокой на-Учной задачей, чем концептуализация, которую часто рассматривают лишь как средство для объяснения цели ис­следования. Теория рационального выбора, бросающая вы­зов всем социальным наукам, сосредоточена непосредствен­но на объяснении. До сих пор компромисс в господству­ющей социологической теории по большей части был ос­нован на интересе к «действию» и к человеку как «дей­ствующему субъекту». В эмпирическую исследовательскую практику социологов во все возрастающей мере экспли­цитно включалось каузальное моделирование в путевом анализе, регрессионных уравнениях, моделях LISREL и т. д. В такой обстановке продолжение исследований того, как следует понимать действующих и человеческое действие, возможно, скоро станет занятием неблагодарным и сомни­тельным.

Объяснение в социальных науках

Уровень чувствительности концептуальных схем, дол­гое время господствовавших в общесоциологической тео­рии, весьма спорен, а различия в повседневной практике социологов-эмпириков крайне велики. Однако, по-моему, существует и некий основной способ социологического объ­яснения. Конечно, он не охватывает все виды объяснения, используемые теми, кто претендует на звание социолога. И тем не менее, достаточно отчетливо видны варианты, которые можно объединить под общим названием неоклас­сической социологии. Основной признак принадлежности к ней — признание работ Дюркгейма, Маркса и Вебера в качестве изначального и классического свода социологии. То же можно сказать и о объяснениях, предлагаемых ин-терпретативной микросоциологией и структурным сетевым анализом. Ниже я попытаюсь дать формулировку данного типа социологического объяснения, соотнося его с други­ми способами объяснения в социальных науках.

В социальных науках предпринимается попытка объяс­нить две группы феноменов — человеческое социальное дей­ствие и результаты человеческого социального действия. Во-первых, ученые-обществоведы выясняют, почему люди действуют именно таким образом в социальных отноше­ниях и во взаимоотношениях с другими людьми. Во-вто­рых, нас интересует совокупность явлений, которые можно обозначить как «результаты» человеческого социаль­ного действия, даже если нам удобнее говорить, скажем, о распределении дохода, возрождении ислама, продолжи­тельности брака. Сохранение или изменение институтов, социальных отношений, моделей, ресурсов, созданных че­ловеком, также можно рассматривать или объяснять в каче­стве результатов человеческого социального действия, не прибегая (непременным образом) к принципу «методоло­гического акционализма» [71].

Прежде всего представим как объясняется действие. Не­обходимые элементы explanandum'& таковы: совокупность действующих, совокупность ситуаций и совокупность веро­ятных действий, имеющих хотя бы две альтернативы. Что касается совокупности действий, то академическое разде­ление труда во многом поделило дисциплины и поддис-циплины социального исследования соответственно изу­чаемым ими типам действия. Так, экономисты занимают­ся действиями различного рода предпринимателей на рын­ке, политологи — политиков и граждан, исследователи процесса обучения — действиями учителей и учеников, а социологи занимаются всем понемножку, кроме специфи­чески экономических, политических и т. д. типов действия. Все же и в неоклассическом синтезе в социологии, и в мо­делях рационального выбора, бросивших вызов социоло­гии, считается, что прагматическое разделение дисциплин соответственно группам действий в научном отношении нерелевантно или, по крайней мере, вторично. Итак, оста­ется два аспекта различения объяснений социального дей­ствия — это характеристика совокупности действующих и характеристика совокупности ситуаций.

При объяснении решающее значение имеет различение вариации, которую мы изучаем, и вариации, которая бе­рется как заданное, либо предопределенное, либо случай­ное. Последние две характеристики отнюдь не синонимич­ны, но для простоты в табл. 1 такое различение не прово­дится. За некоторыми исключениями (о них мы упомянем ниже), в моделях рационального выбора действующие рас­сматриваются как данное. Предполагается, что даны их предпочтения и склонности к максимизациям, а все ос­тальное у них случайным образом различно.

При типичном теоретико-игровом подходе и действу­ющие (ведущие себя рационально), и ситуации рассматриваются как нечто заданное, причем ситуация задается мат­рицей выплат [3; 47; 15]. Объяснение фокусируется на сле­дующих вопросах: какова оптимальная стратегия для каж­дого игрока в данной игровой ситуации? Есть ли у игры равновесное состояние — одно или несколько — и что из этого следует? Теорию игр также распространили и на игры на нескольких аренах, игры в игре, например институци­ональные или конституционные игры [71], в которых ос­новная логика объяснения становится схожей с логикой объяснения в экономике.

Для экономики типично объяснение действия изменчи­востью ситуации, главным образом за счет колебаний цен и доходов [1; 35, 97—98]. Считается, что действующие об­ладают константной характеристикой, максимизируют по­лезность приобретаемого ими набора благ и обладают «ста­бильными предпочтениями». Более того, предполагается, что « предпочтения не изменяются сколь-нибудь существен­но во времени, а также не слишком разнятся относительно богатства и бедности или принадлежности к разным обще­ствам и культурам конкретных участников действия. Пред­посылка стабильности предпочтений обеспечивает прочную основу для предсказания реакций на те или иные измене­ния» [1, 26—27]. Как писал Пшеворский [59, 88], «сила неоклассической экономической науки состоит в способ­ности отделить анализ действия, совершаемого в данный момент, от всего, что создало условия совершения дейст­вия» (курсив мой — Г. Т.). Изменчивость ситуации заклю­чается в вероятных издержках и прибылях как следстви­ях различных решений в момент выбора. При изменении (вероятных) стимулов действующие поступают по-разно­му, но их поведение предсказуемо.

Предположения о максимизации полезности и стабиль­ных предпочтениях не обязательно требуют наличия ка­ких-либо исключительно эгоистических или финансовых предпочтений, не требуют также идентичности предпоч­тений у всех. Для конкретной совокупности действующих специфику «функции полезности» можно определять раз­личными путями, причем для каждой совокупности ины­ми. Но суть экономического объяснения заключается в дру­гом. Объяснение и прогнозирование в экономике обычно опираются на основополагающий тезис, что действующие обладают определенными предпочтениями и подчиняются признанным правилам принятия решений.

Исходный же тезис социологического — и сходного с ним по сути антропологического — объяснения противо­положен экономическому. Экономисты полагают, что в це­лях сколь-нибудь разумного научного анализа следует при­держиваться мнения о стабильности предпочтений и что «о вкусах не спорят», т. е. вкусы людей примерно одина­ковы [65, 76]. Социологи и антропологи, наоборот, исхо­дят из того, что действующие делятся на разного рода кате­гории и группы, относятся к разным историческим эпо­хам. На взгляд социологов и антропологов, социальные действия различаются, потому что неодинаковы сами дей­ствующие, принадлежащие к разным группам, полам, клас­сам, обществам, культурам и т. д.

Вместе с тем обычно предполагается, что ситуации или обстоятельства действия изменчивы и случайны. В терми­нах понимающей социологии, ситуация задается тем, как ее определяют действующие. Возможности выбора, кото­рыми располагает социологически понимаемый действу­ющий, обычно изменяются в зависимости от его ценнос­тей, принятых им норм, понимания им ситуации и от его местоположения в социальной структуре, а не от непосред­ственной ситуации действия. Местоположение в социаль­ной структуре иногда считают «ситуацией», в которой ока­зывается действующий, однако эта «ситуация» является более или менее постоянной характеристикой действующе­го, и ее не следует путать с обстоятельствами совершения отдельного действия, которые надо объяснять особо. Аль­тернативы определяются культурой или «задаются струк­турным образцом» [66, 14 и ел.], так что ситуации дей­ствия отличаются от этих альтернатив несущественно. То, что Стинчкомб в блестящем анализе концепции Р. Мертона — автора, видимо, самых ясных в социологии объясне­ний — называет социально структурированными альтер­нативами [66, 12], в терминах используемого здесь разли­чения «действующий—ситуация» оказывается альтернати­вами, «структурированными» принадлежностью действу­ющего к культуре и его местоположением в структуре.

Политическая наука, как в ее бихевиористском, так и в конституциональном вариантах, традиционно строила свои объяснения на основе различий положения, ценно­стей и интересов действующих и практически не занима­лась общей теорией политического действия как таковой. В последнее время политическая наука стала все чаще при­спосабливать для своих целей экономические модели.

Характерные черты экономического и социологическо­го объяснения можно найти в клеточках 2 и 3 соответ­ственно (см. Табл. 1). Различие между ними ярко проде­монстрировал А. Этциони, недавно высказавший реши­тельные возражения против экономического подхода. Эгци-они утверждает, что «в большинстве случаев выбор осу­ществляется при слабой обработке информации (о ситу­ации — Г. Т.) или вообще без нее и в значительной мере, или даже полностью, зависит от эффективных привязан­ностей или нормативных обязательств (действующих — Г. Т.)* [36, 95]. Иными словами, по Этциони, действу­ющих не заботит ситуация, в которой они находятся, и то, как она меняется: они действуют в соответствии со своими конкретными привязанностями и обязательствами. Выбор по большей части определяется «привычками» и «инерци­ей» действующего, а не ценами и усилиями [36, 161].

С другой стороны, не все социологи стоят на собственно социологической точке зрения. Социальная теория Дж. Ко-улмена [28], известного чикагского социолога, явно изо­морфна экономике и отличается от нее в основном анали­зом обменов правами на совершение действия и их послед­ствиями. В центре микросоциологической теории «состо­яния ожиданий» Дж. Бергера и др. (см. общий обзор этой концепции [21]) тоже стоит вопрос, как внешние условия формируют ожидания действующего относительно пове­дения других.

Следует добавить, что имеются и смешанные схемы объ­яснения. Обычно социологическая дифференциация действующих сочетается в них с экономической точкой зрения на изменение ситуации. Примерами из экономики могут служить теории, в которых центральное место занимают различия в исходных ресурсах или «специфичность акти­вов» действующих (или совокупности действующих) — это в теории международной торговли или в теории организа­ций [5; 78]. Еще один пример — марксистский классовый анализ с применением микроэкономического моделирова­ния [58]. Некоторые течения экономической социологии (например, [76]) составляют третий подвариант. Все они занимаются вариацией поведения действующего, опреде­ляемой наличными ресурсами, т. е. системной вариацией. Несмотря на то что Коулмен [28, 132] подчеркивает важ­ность «конституции» социальной системы, т. е. первона­чального распределения среди действующих контроля над ресурсами, все же она в его теории вторична по отноше­нию к нормам и конституциям в любой совокупности ра­циональных действующих.

Марч и Олсен [53] дали свой вариант смешанной моде­ли, в центре которой — изменения в самоопределении дей­ствующих. Через «логику соответствия» они соединили следующего правилам «человека социологического» с из­менчивостью ситуации: «Политически действующие лю­ди связывают определенные действия с определенными си­туациями посредством правил соответствия. Все, что под­ходит конкретному человеку в конкретной ситуации, де­терминировано политическими и социальными институ­тами и усвоено человеком через социализацию. Поиск пред­полагает изучение характеристик конкретной ситуации, а выбор — приведение поведения в соответствие с ней» [53, 23]. Далее ими были вычленены три типичных вопро­са и один императив, ответы на которые предполагаются в «обязательном» действии в противовес «упреждающему»: «1. К какому типу принадлежит эта ситуация? 2. Кто я такой? 3. Насколько подходят для меня различные вари­анты действия в данной ситуации? 4. Делай то, что наибо­лее уместно». Односторонность этой модели очевидна.

По-моему, прогресс в развитии социологической тео­рии и политической науки, родственной социологии, вооб­ще невозможен без согласия в понимании того, как посту­пают различные люди в различных ситуациях. До сих пор мы только локализовали типично социологические объяснения в более общем контексте, имеющихся в социальных науках видов объяснений. Теперь надо попытаться более внятно и позитивно определить собственно социологиче­ский способ объяснения. Сосредоточимся при этом по пре­имуществу на объяснении действия, а не на том, какие оно имеет последствия.

СОЦИОЛОГИЧЕСКОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ ДЕЙСТВУЮЩИХ

Все разнообразие социологических объяснений распо­лагается между двух полюсов. Они были зафиксированы уже в первом выдающемся неоклассическом синтезе со­циологии — в книге Т. Парсонса «Структура социального действия», написанной в 1937 г. [57]. Правда, Парсонс ус­тановил скорее «систему координат», нежели способ объяс­нения, причем сосредоточил свое внимание на одной из точек этой системы, а именно, на ценностях и нормах дей­ствующих. Другой полюс социологических объяснений — условия действия. Последними в главном русле социоло­гического теоретизирования вплотную занимался Р. Мер-тон [55]. По мнению П. Штомпки, у Мертона речь шла о «структуре возможностей» [68, 162—163]. Впоследствии, когда марксистский классовый анализ получил социоло­гическое «гражданство» и была радикально переосмысле­на веберовская концепция власти, этот тип социологиче­ского объяснения занял достойное место.

Зрелый неоклассицизм — этот результат соединения со-циологизированного Маркса и теперь уже не идилличе­ски трактуемого Вебера с первоначальными идеями Пар­сонса, обогащенный наследием Мида, феноменологией и лингвистическими теориями — не был должным образом кодифицирован, в том числе, разумеется, и в качестве объ­ясняющей теории. У отдельных авторов, внесших в нео­классическую социологию наибольший вклад, таких как Ю. Хабермас [6; 46] и Э. Гидденс [40], объяснение не вхо­дило в число их главных научных интересов. Оба теорети­ка использовали свои глубокие классические исследова­ния в основном для того, чтобы подкрепить свои собствен­ные концептуальные схемы.

Но, как правило, всеохватывающие и всепримиряющие теоретические обзоры до сих пор сбиваются на школярский биографический подход к социологической теории. Здесь можно упомянуть книгу 1988 г. Р. Коллинза «Тео­ретическая социология» [29], хотя к ней это относится в несколько меньшей степени, чем к удачному в целом био­графическому учебнику Тернера [72а].

При этом деятельность теоретика ограничивается тем, что дается спецификация основных переменных объясне­ния, характерных для социологии (достаточно общих и безличных), и все возвращается к тому же соперничеству разного рода «измов» и ранимых честолюбий.

С этой точки зрения, по-моему, объяснения социологи­ческого типа (обнаруживаемые также в антропологии, по­литической науке и в историографии) сводятся к объясне­нию поведения людей различиями их культурной принад­лежности, местоположения в социальной структуре или взаимодействием того и другого. Социологи расходятся и спорят по поводу относительной значимости этих двух ос­новных совокупностей переменных и относительной зна­чимости основных характеристик внутри каждой совокуп­ности. Обычно считается, что объясняющие переменные не детерминируют индивидуальное поведение. Скорее, культурная принадлежность и местоположение в структу­ре детерминируют вероятность того или иного выбора в популяции действующих.

КУЛЬТУРНАЯ ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ ДЕЙСТВУЮЩИХ

Принадлежность к культуре означает включенность в универсум общего знания в самом широком смысле этих понятий. В терминах объяснения культурная принадлеж­ность действующих — это именно то, что наделяет их над-индивидуальной, способной изменяться, движущей силой.

Отстаивая положение «о вкусах не спорят», экономис­ты Дж. Стиглер и Г. Беккер пишут в конце одной из сво­их статей: «Можно только приветствовать появление объяс­нений того, почему одни люди увлекаются спиртным, а другие — Моцартом» [65, 89]. С постановки именно таких вопросов начинают социологи.

Социолог предполагает, что предпочтения людей разли­чаются постольку, поскольку они принадлежат к разным культурам, из которых они усвоили различные жизненные цели и желания, конкретные нормы правильного пове­дения, особые способы выражения эмоций и владения ими; каждая из этих переменных по-своему важна. Это пред­положение само по себе может служить объяснением че­ловеческого действия, так как люди с разными предпоч­тениями или разным чувством долга действуют по-разно­му. Объяснение при этом есть нечто большее, чем утверж­дение: «А действует ради получения X, ибо он/она принад­лежит к культуре, желающей X*. Такое объяснение всегда обладает значимостью, хотя бы простейшей, в силу того, что культура, помимо прочего, является совокупностью тес­но связанных предпочтений и норм и в таком своем качест­ве присутствует во всех своих провседневных определени­ях и коннотациях. Поэтому культур гораздо меньше, неже­ли предпочтений и вкусов. Вероятность того, что северо­американский еврей, например, принадлежащий к средне­му классу, будет поклонником Моцарта, гораздо выше веро­ятности того, что Моцартом увлечется поденщик с Явы; а вероятность того, что рабочий — ирландец или финн — бу­дет любителем спиртного, гораздо выше вероятности, что таковым будет крестьянин-мусульманин. Социологи пред­полагают, что эти связки культурных стандартов облада­ют определенным постоянством. С социологической точки зрения, правомерно предположить, что английский джен­тльмен (или английская леди) будет вести себя одинако в самых разных ситуациях в любых местах Британской им­перии.

Кроме того, принадлежность к культуре означает усво­ение определенной когнитивной и коммуникативной ком­петенции, определенного языка, социального горизонта, мировоззрения или совокупности верований, способа тол­ковать и определять ситуации, справляться с неопреде­ленностью и посылать сигналы. Принадлежность к опре­деленной культуре означает, что действующий — часть особого универсума смысла и особого способа конструиро­вания и передачи смысла. Объяснение, опирающееся на эту особенность культуры (конечно, в более сложном кон­тексте она должна быть дифференцирована), обретает зна­чимость в зависимости от того, насколько данная культу­ра стабильна во времени и в разных ситуациях и насколь­ко специфичны восприятие, обсуждение и реакция ее носи­телей на те или иные явления и события. В отличие от экономистов, социологи рассматривают разговор как фор­му действия, также подлежащую объяснению. И здесь, ко­нечно, модель действия как «выбора» перестает работать, ведь речевое сообщество может установить довольно уз­кие пределы того, о чем позволительно говорить.