Материал: Теория общества. Фундаментальные проблемы (Под ред. Филиппова)

В той мере, в которой использование символов способст­вует укреплению власти или позволяет бросить ей вызов, объяснение действия с точки зрения культуры релевантно также и для макрополитики и соперничает, скажем, с по­литическими моделями общественного выбора.

Третий важнейший аспект социологического понима­ния принадлежности к культуре состоит в том, что она определяется по двум измерениям — общему ощущению действующим его тождественности с одними людьми и отличия от других. Это положение дополняется наличи­ем подобного ощущения «идентичности—дифференциро-ванности» и у других участников коллективного действия. Идентифицировать себя с другими людьми значит, что не­кто в некотором смысле не делает различий между други­ми и собою и, следовательно, готов на жертвы ради этих других, идентичных с ним.

Далее, «идентичность—дифференцированость» функци­онирует так, что это неизбежно влечет появление общих, специфических для данной культуры позиций доверия и недоверия. Объяснительная сила этого аспекта культурной принадлежности зависит от истинности положения о том, что люди предсказуемым образом отличают тех, с кем они себя идентифицируют, от других и действуют по отноше­нию к первым иначе, чем по отношению ко вторым.

Несмотря на весьма беглую характеристику социологи­ческих объяснений культурной принадлежности указан­ные измерения показывают, что вопреки утверждениям Ю. Эльстера [35, 97 и ел.], социологическую альтернативу моделям рационального выбора едва ли можно свести к объяснению через социальные нормы. Все многообразие возможных вариантов относительно когнитивных перспек­тив действующих и определения их идентичности, кото­рые они привносят в действие, — также неотъемлемая часть социологии.

Кроме того, культуры всегда погружены одна в другую (иногда в очень сложных конфигурациях), в роли, роле­вые комплексы, ролевые структуры, в подгруппы, труппы, этносы или «общества», «цивилизации» и/или во что-то иное. Культуры в социологических (а также политоло­гических, антропологических) объяснениях определяют­ся скорее через их границы, т. е. различия совокупностей действующих [18, 14 и ел.], чем через их внутреннюю сущ­ность.

МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ ДЕЙСТВУЮЩИХ В СТРУКТУРЕ

Пытаясь выработать объяснение, следует избегать сущ-ностного определения «социальной структуры», так как это понятие используют настолько разнообразно, что оно перестало быть критерием различения соперничающих школ в социологии [63]. С точки зрения действия, влия­ние структуры можно рассматривать либо в качестве ре­сурса, либо ограничения действия (или того и другого), при этом соответствующая система координат — это сово­купность действующих, а не «общество» или «группа». Масштаб соответствующей совокупности определяется ех-planandum»oM и применяемой теорией. В реально сущест­вующей социологии совокупность действующих варьиру­ется от диады до «мировой системы». В той мере, в какой в объяснениях с точки зрения местоположения в структу­ре вообще уделяется внимание культуре, соответствующая совокупность является также частью культуры или суб­культурой.

В этом случае местоположение действующего в струк­туре означает местоположение по отношению к более или менее стабильно распределяемым ресурсам и ограничени­ям действия в популяции действующих. Это основной мо­мент объяснений социологического типа. Он состоит в том, что независимо от наличия универсальных, стабильных предпочтений или специфических культурных ценностей, интерпретаций и отождествлений различия действующих по отношению к ресурсам и ограничениям носят ярко выра­женный и довольно постоянный характер; эти различия влияют на их действия в сходных ситуациях.

Общепризнана неопределенность культуры. Но она го­раздо легче поддается обобщенному рассмотрению, чем все точные понятия социальной структуры — противоречивые, а следовательно, и произвольные. Однако, как выясняется, основные характеристики «местоположения в структу­ре» как социологической переменной объяснения могут быть переданы следующей трихотомией. Существуют стан­дарты ресурсов и ограничений действующего, институ­ционально влияющие на его местоположение, и институ­ционально вторичное/'неинституционализированное рас­пределение ресурсов и ограничений. Помимо этих двух ти­пов структурирования институционального пространства, в которое помещена данная совокупность действующих, существует еще временной порядок, дифференцирующий последовательность, в которой действующие попадают в сходные ситуации, и задающий тем самым различия меж­ду вариативными ресурсами и ограничениями действую­щего. Иными словами, принадлежность к культуре опре­деляет, кто входит в структуру, а кто находится вне ее, в то время как местоположение в структуре дифференциру­ет действующих на стоящих вверху и внизу [69, 23 и ел.].

Регулируемые социальные установки, «игры» или ин­ституты, в рамках которых действуют люди, обычно пред­полагают, что имеется какой-то стандарт институцио­нальных установок. Он может быть уравнительным, но чаще всего демонстрирует внутренне присущую распреде­лению ресурсов и ограничениям дифференциацию. Это от­носится к кровным родственникам и семье на протяжении практически всей человеческой истории, к большей части способов производства, к крупным организациям и поли­тическим системам. Экономисты, которые иногда все-таки обращают внимание на такого типа различия между дей­ствующими, могут усмотреть такую первичную структу­ризацию в распределении исходных ресурсов. Марксисты увидели бы имущих и неимущих, а иногда и «противоре­чивое классовое положение» [79]. Феминистки же особо отметили бы разделение труда и власти по половому при­знаку. Исследователи организаций и политики провели бы разделение действующих на тех, кто принимает, прово­дит в жизнь и исполняет политические решения, или даже ввели бы какие-то иные различения в соответствии с рас­пределением ресурсов власти и накладываемыми ограни­чениями.

Эти виды дифференциации действующих (в той мере, в какой они действительно имеют место) носят решающий характер, поскольку относятся к социальной обстановке, определяемой или, по меньшей мере, поддающейся опре­делению различными типами действующих. В свою оче­редь, это означает, что местоположение в структуре диф­ференцирует рациональные интересы в данной обстанов­ке, в рамках данной культуры. Еще один способ объясне­ния предложил Г. Зиммель, который показал "значимость чисел в социальной жизни" [62]. П. Блау [25] выступил как последователь Зиммеля и ввел в научный оборот це­лый ряд предположений о том, как размер группы, гете­рогенность и неравенство членов группы влияют на соци­альное действие. Ю. Эльстер утверждал, что теория соци­ального выбора лучше всего работает применительно к «действиям одного агента или многих агентов, но в рам­ках решения умеренно сложных проблем» [34, 27].

Универсальным, хотя и не самым важным, является дру­гой тип местоположения в структуре. Речь идет о позици­ях центральности или периферийноети, неопределяемых, а существующих de facto. В частности, это касается поло­жения действующих внутри культурных потоков (инфор­мирование о культурных целях, смыслах и идентичнос-тях) и доступа к другим действующим, например находя­щимся вне цепочек или ролевых структур. Значение этого фактора для объяснения зависит от того, насколько дей­ствия действующего задаются стандартом типичным для его стабильного местоположения (культурной центрально­сти или маргинальности) [56], и/или местоположением в неинституционализированных сетях [взаимодействия] дей­ствующих [75]. Этот тип местоположения в структуре иг­рал в свое время заметную роль в описаниях. Он использо­вался в социометрических картах «звезд» и «маргиналов» в сетях межличностных отношений, а также в подходе к изучению отношений на производстве с точки зрения не­формальных групп.

Действующие оказываются в сходных ситуациях в раз­ной временной последовательности, в силу чего ресурсы и ограничения действующих находятся под влиянием либо увеличения ресурсов (благодаря учету прошлого опыта), ли­бо усиления ограничений (благодаря заранее сделанному выбору). В целом эта характеристика местоположения в структуре не имела большого значения для социологичес­кой теории. Она, видимо, более известена по работам эко­номического историка А. Гершенкрона [39], а также по работам исследующим процесс принятия решения в органи­зациях, устроенных по принципу «мусорного бака», т. е. на основе временной сортировки [27]. Тем не менее, времен­ная последовательность — это характеристика sui generis, имеющая очевидную значимость в исследованиях мигра­ции и межэтнических отношений, в теориях политических массовых организаций и в глобальном развитии современ­ности (что касается политической современности, ср. [70]).

КУЛЬТУРА И/ИЛИ СТРУКТУРА

Две совокупности вышеуказанных детерминант, нахо­дятся между собой в сложных отношениях первичности — вторичности, конкуренции — взаимодействия. Парсонси-анская социология, или наука о политической культуре [13; 74; 77], и марксизм представляют собой два варианта утверждения о первичности: первая приписывает первич­ность культуре, вторая — местоположению в структуре. В концепции политической социологии А. Пшеворского [58] описывается целый ряд конкурирующих основ при форми­ровании привязанностей у действующих (в данном случае избирателей), причем конкурируют здесь между собой раз­личные партии или «политические предприниматели». Примером взаимодействия культуры и структуры в нео­классической социологии является объяснение Р. Мерто-ном отклоняющегося поведения: «Моя основная гипотеза состоит в том, что отклоняющееся поведение с социологи­ческой точки зрения можно рассматривать как симптом разрыва связи между предписанными культурой стремле­ниями и определенными социальной структурой путями осуществления этих стремлений» [55, 188].

Здесь, вероятно, уместно напомнить читателю о задаче Данной статьи, скромно-всепримиряющей и в то же время амбициозно-критической. Она заключается в утверждении, что социология и общесоциологическая теория должны за­ниматься объяснением. Мы также стремились дать как бы общее описание имеющихся объяснений социологическо­го типа (как собственно социологических, так и принадле­жащих родственным дисциплинам), воздерживаясь при этом от категоричных заявлений о том, что должна делать социология. Мы — что особенно важно — не станем под­нимать на щит какое-либо конкретное объяснение социо­логического типа, выбранное из широкого и представи­тельного спектра соперничающих течений. Но, надо при­знать, что трактовка культуры и структуры в публикации столь небольшого объема неизбежно будет довольно по­верхностна.

Поэтому данный ключевой раздел лучше всего завер­шить, указав на некоторые проблемы, присущие представ­ленному здесь типу объяснения. Одна из них, конечно же, заключается в отсутствии каких бы то ни было попыток систематичной и в то же время несектантской кодифика­ции всего, что было сделано по меньшей мере тремя поко­лениями социологов (классической социологией, первой неоклассической социологией Парсонса и его учеников и последователей, а также социологией, сформировавшейся в 70—80-е годы). Подобная ситуация способствует распы­лению сил, а не совместной творческой работе.

Другая проблема состоит в том, что хотя культуры пред­ставляют собой совокупности целей и норм, идентичностей и когнитивных/коммуникативных компетенции и это позволяет давать весьма сжатые, экономные объяснения, но все-таки объяснения с опорой на культуру скорее всего применимы лишь для особых случаев. Недавние социоло­гические исследования в области культурного анализа, не­смотря на всю их глубину и тщательность [12; 14], едва за­трагивают эту проблему. Примером еще большей «куль­турной скупости» может служить модель «группа—коор­динатная сетка», построенная Мэри Дуглас [31; 77].

РЕЗУЛЬТАТЫ ДЕЙСТВИЯ: ПРОСЛЕЖИВАНИЕ КАУЗАЛЬНЫХ ПЕТЕЛЬ

Невероятно расплодившееся племя социологов интере­суется последствиями человеческого действия самого раз­личного рода. Однако социологии (а также родственным ей антропологии, политической науке и историографии), призванной заниматься систематизированным объяснени­ем, следовало бы особое внимание уделять лишь двум груп­пам таких последствий — принадлежности к культуре и местоположению в структуре. Только тогда можно будет замкнуть каузальную петлю между действием и его ре­зультатами.

Основная трудность для анализа собственно социологи­ческих результатов — отсутствие четких представлений о том, как достигается равновесие в отношениях, складыва­ющихся в параметрах культуры и структуры, несмотря на весь интерес к культурному и структурному порядку. Бо­лее того, по сути нет общепризнанных концепций дина­мики культурных и структурных процессов. Правда, суще­ствуют изощренные теории культурных циклов [7; 48], первоначально разработанные собственно социологией [64], а ныне развивающиеся вне ее рамок. В марксизме также содержатся некоторые предсказания относительно струк­турной динамики, централизации капитала, концепции ра­бочего класса, вне возрастающего социального характера производительных сил и т. д. От Спенсера и Дюркгейма пошла другая концепция структурной динамики, акцен­тирующая внимание на горизонтальной дифференциации местоположения в структуре [12; 52]. Этим проблемам по­священы также масштабные эмпирические исследования (совсем недавно осуществлен крупный проект, CASMIN, ко­ординатор — Джон Голдторп). Независимо от того, насколь­ко оправдано это положение, по-моему, правильно будет сказать, что относительно динамики культуры и структу­ры единого мнения пока нет.

Почему и когда люди меняют представления о своей идентичности, например, причисляют себя к этнической группе или исключают себя из нее? Почему и когда люди становятся религиозными или отдаляются от религии? Или, формулируя более абстрактно, почему люди придер­живаются какой-либо определенной культуры? При ка­ких условиях они прекращают ее придерживаться? Что касается структуры, то при каких условиях меняются ин­ституциональные образцы распределения и неинституци-онализированное местоположение в структуре? Что зас­тавляет нормы меняться? Когда и в какой мере государ­ственное управление и/или коллективные действия спо­собны изменить институциональную структуру или вза­имное местоположение категорий в ней? Когда станет воз­можным уничтожить данное институционализированное распределение ресурсов? И наконец, вопрос более обще­го характера: каким образом усилия индивидуальных действующих преобразуются в совместный способ действия [11]?

В целом социологи недостаточно осознают задачу, со­стоящую в замыкании каузальных петель, хотя несколь­ко обратных примеров все-таки имеется. В теории рефе­рентных групп Мертона [54] разработано положение о том, что принадлежность к культуре является, хотя бы отчас­ти, результатом действия, равно как и его источником. В концепциях государства благосостояния хорошо обоснован тезис о том, что распределение жизненных шансов во мно­гом является результатом политического действия, кото­рое берет начало в коллективной организации неимущих [50; 60].

ПРОБЛЕМЫ ВОСПРОИЗВОДСТВА: КУЛЬТУРНЫЕ И СТРУКТУРНЫЕ СИТУАЦИИ

Рискнем теперь предложить наметки того, что нам пред­ставляется многообещающим направлением дальнейших разработок социологических и общесоциальных научных объяснений. Результаты действий можно разделить на две основные подгруппы. Они могут относиться только к тому, что происходит с культурой, к которой принадлежит дейст­вующий, или со структурой, место в которой он занимает. Однако эти результаты могут и скорее всего будут воздейст­вовать на отношение к другим культурам и структурам. То, что относится к первой подгруппе, часто называют проб­лемой воспроизводства, или системными тенденциями со­циальной системы. Относящиеся ко второй подгруппе ре­зультаты действий ведут к историческим коллизиям, или rendez-vous manque's*, составляющим особо важную катего­рию ситуаций действия — ситуаций, определяемых куль­турой и структурой.

* Несостоявшимся встречам (фр.) — Прим. перев.

Культурно детерминированным действиям присуща сильная тенденция к воспроизведению культуры, что явля­ется источником характерного для нее чувства идентич­ности, ее (смыслового) мира, ценностей и норм. Правда, можно легко выделить по меньшей мере две характерные для воспроизводства культуры проблемы, которые, видимо, представляют исходный материал культурной дина­мики. Первая проблема — это социализация новых носи­телей культуры. Социализация всегда проходит сложно и может стать трудноосуществимой, если культура находи­лась под сильным влиянием уникального или специфиче­ского опыта предшествующего поколения. Вторая пробле­ма заключается в том, что поддерживать стойкую привер­женность какой-либо культуре в течение достаточно дли­тельного времени довольно трудно, даже если этот период укладывается в жизненный цикл одного поколения.

До тех пор пока действующие ведут себя определенным образом в силу их местоположения в структуре ресурсов и ограничений, структурный исход этих действий является результатом игры — стратегического взаимодействия, ко­торое может иметь (или не иметь) одно или несколько рав­новесных состояний. Первоначальное распределение мо­жет выравниваться, поляризоваться или оставаться преж­ним, несмотря на все попытки изменить его. Анализ стра­тегического взаимодействия был разработан в весьма сти­лизованных формах — рынков и простых игр, его намет­ки также встречаются и в историческом материализме и в теории организации еще со времен «железного закона оли­гархии» Р. Михельса. Тем не менее именно анализ страте­гического взаимодействия следует поставить в центр ис­следования довольно запутанных структур, которые пред­ставляют для социологов особенный интерес.

Действия, связанные с явной или скрытой конкуренци­ей между культурами и структурами, в значительной сте­пени детерминируют характеристики будущей культурной принадлежности и местоположения действующих в струк­туре. Подход к культурно-структурному анализу с точки зрения конкуренции до сих пор использовался социолога­ми недостаточно систематично. Между тем этот подход ка­жется весьма перспективным, поскольку изменение куль­туры или культурной принадлежности и изменение струк­туры распределения означают переход к другой культуре или структуре; устойчивость же данной культуры или структуры означает невозможность установления другой культуры или структуры [69, 77 и ел.]. Суть этой идеи мо­гут продемонстрировать три ярких примера подобных вари­аций в конкуренции культур и структур.

При прочих равных условиях представляется, что сте­пень изолированности более всего детерминирует устойчи­вость или изменчивость данной культуры или структуры. Чем изолированнее культура или структура, тем она ста­бильнее и меньше поддается попыткам что-либо изменить, если таковые предпринимаются. С точки зрения объясне­ния действия, большая изоляция культуры или структуры влечет за собой большую вероятность того, что они будут детерминировать своих носителей. Относительная изоли­рованность коммунистическо-социалистической культуры на Балканах, должно быть, явилась одной из причин того, что во время волнений 1989 г. и выборов 1990 г. она оказа­лась более способной противостоять воздействию антиком-мунистических-антисоциалистических выступлений в Ал­бании, Сербии, Болгарии, Румынии, чем в Словении, Хор­ватии, Чехословакии, Восточной Германии, Венгрии и Польше. Изолированность структуры означает, что в рам­ках данного распределения ресурсов доступ действующих к другим группам ресурсов в известной мере ограничен. Например, люди без собственности и без контроля над орга­низацией оказываются лишенными ресурсов коллективной власти (посредством мобилизации личных ресурсов или до­ступа к несогласной части правящей элиты). И поскольку здесь понятие «структура» относится к модели распределе­ния, то именно асимметричная изолированность от совокуп­ности ресурсов или асимметричный доступ к ней имеют решающее значение. Если в данной структуре имущие мо­гут противопоставить коллективной мобилизации неиму­щих свои ресурсы, например военную силу, то первоначаль­ная структура скорее всего, при прочих равных условиях, останется стабильной. В Восточной Европе изолированность власть имущих от военных ресурсов Советского Союза ста­ла решающим компонентом структурной ситуации осенью 1989 г.

Взаимоотношение неизолированных культур зависит от относительного структурного местоположения принадле­жащих к этим культурам индивидов, которое определяет­ся извне. В первую очередь речь идет о способностях к принуждению, а также об уровне относительного благосо­стояния. Точно также взаимоотношение неизолированных структур определяется относительной культурной позици­ей и степенью уверенности в себе привилегированных и непривилегированных носителей культуры. Здесь общую ситуационную переменную можно обозначить как отно­сительное культурно-структурное сцепление.

При условии открытости влиянию чужой культуры, чем больше относительное благосостояние или власть носите­лей данной культуры, тем она становится стабильнее и при­влекательнее для носителей других культур. Изолирован­ность и относительную власть надо рассматривать в качест­ве мультиплицирующих переменных. Например, уменьше­ние изолированности и увеличение разрыва в уровне бла­госостояния сделали социалистические культуры Восточ­ной Европы весьма уязвимыми и непривлекательными в период 80-х годов. Механизм сцепления культуры и струк­туры можно рассмотреть и с точки зрения структуры. Так, в Восточной Европе (как и в Западной Германии) сразу пос­ле второй мировой войны капиталистическая структура экономики была сильно дискредитирована тем, что ассо­циировалась с экономической отсталостью, депрессией и потерпевшим крах нацистским режимом. Идея повального обобществления пользовалась широкой поддержкой. Одна­ко позже (а в Западной Германии очень скоро) исключи­тельные права собственности и значительная дифференци­ация доходов стали уже рассматриваться в качестве необ­ходимых опор свободы и демократии, поскольку первые стали уже ассоциироваться с послевоенным бумом демо­кратии на Западе.

На шансы данной культуры или структуры подверг­нуться влиянию другой культуры или структуры, види­мо, должна влиять и степень сродства двух и более куль­тур и структур, находящихся в контакте друг с другом. Продолжим пример с Восточной Европой. Здесь это поло­жение можно проиллюстрировать тем, что наиболее ран­нее и сильное проникновение западного либерализма и ли­берального консерватизма произошло в регионах распро­странения западных религий — католицизма и протестан­тизма. При контакте данной культуры или структуры с другими культурами или структурами элементы последних, наиболее близкие первым, с большей вероятностью будут приняты носителями исходной культуры или исходного структурного местоположения.

Ни одна из вышеупомянутых ситуационных переменных ни в коем случае не оригинальна. Однако их появление в этом контексте подразумевает, что не существует пропасти между объяснением с точки зрения структурных характе­ристик действующих и объяснением с точки зрения их си­туационного выбора. Более того, оба объяснения могут пре­красно дополнять друг друга.

Делать прогноз последствий для всех вышеуказанных культурных и структурных ситуаций легче, исходя из вы­бора действующего. Уменьшение изолированности означа­ет расширение спектра выбора и появление вероятности того, что хотя бы некоторые действующие будут совершать выбор из альтернатив, от которых они раньше были отре­заны. Вероятнее всего следует ожидать, что больше людей будет оказывать предпочтение культуре, носители которой обладают властью и богатством, нежели культуре, для кото­рой характерны беспомощность и бедность; они будут ско­рее предпочитать культуру, предоставляющую больше шан­сов достичь власти и благосостояния, нежели культуру, пре­доставляющую меньше таких шансов. (О причинах выбора в пользу национализма см. [61]). Что касается структуры, то нет ничего удивительного, если люди станут поддержи­вать модель распределения, ассоциирующуюся скорее с вы­соким, нежели низким культурным престижем. Наконец, можно ожидать, что люди будут проявлять большую го­товность принять или сохранять культуру и структуру, род­ственные чему-то положительному и знакомому; или, при­надлежа к двум сосуществующим культурам или структу­рам, они скорее будут адаптировать их таким образом, что­бы сделать их еще более родственными.

Однако не стоит забывать, что принадлежность к куль­туре конститутивна для действующих, а не является пред­метом их выбора. Хотя сознательный выбор и может, ко­нечно, быть существенной частью процессов восприятия или отвержения культуры, все же действующий едва ли может выбирать самые важные (в силу оказываемого на него влияния) элементы культуры только исходя из име­ющихся возможностей, независимо от своей предшеству­ющей культурной принадлежности.