получила лишь после революции Мэйдзи.
Хотя по Корее нет столь же детальных исследований, как по Японии, в ней примерно в то же время отмечаются сходные явления: государство обеднело, не может выплачивать жалованья чиновникам и делать традиционные благотворительные выплаты, а вместе с тем наблюдается бурное развитие частной торговли, которое свидетельствует об экономическом оживлении. Очевидно, что и в Корее шло вызревание частной собственности.
ВКитае подушный налог был слит с поземельным и ставки консолидированного налога были зафиксированы. Дополнительные налоги, введенные в конце XVI — начале XVII в., отставали от роста цен и падения стоимости серебра. По-видимому, и относительно Китая можно говорить о продолжении медленного процесса становления частной собственности.
Бюджетный дефицит Османской империи и растущая привлекательность земли как товара указывают на то, что и там шел подобный процесс. В казну Османской империи поступало в 1520- е годы 50% всех доходов, в 1660-е — 25, в первой половине XVIII в. — 20, а в начале XIX в. — не более 12,5%. На протяжении тех же веков росло число чифтликов — мелких поместий «как бы крестьян» (чифт — это упряжка быков и участок, который можно обработать при помощи пары быков или волов), которые начинают скупать не только просто богатые люди, но и представители воинского сословия (сипахи) — правящего слоя империи.
Однако другие страны Востока шли, насколько можно судить, в обратном направлении. Так, в Могольской империи доля валового урожая, отбиравшаяся в счет налога, по-видимому, возросла. Если при Акбаре (1556—1605) налог чаще всего исчислялся как треть урожая, то при Ау-рангзебе (1658—1707) официально брали половину. Это не значит, что реально собираемый в казну либо в пользу джагирдара продукт либо его стоимость составляли треть, а потом половину всего, что произведено. До раздела урожая на налог и продукт, оставляемый в деревне, из него производились вычеты (на посев, на содержание слуг и деревенской ад-
18
министрации). Но все же рост доли, изымаемой из деревни, видимо, произошел.
ВXVIII в. Могольская империя ослабла, ее налоговый гнет также, возможно, стал легче, но под ее формальной эгидой создались новые государства, хищные, особенно в отношении сопредельных территорий. В Маратхской конфедерации, например, проводились как бы две разные линии налоговой политики. В собственно Махараштре налоги оставались низкими и права землевладельцев (мирасдаров, ватандаров) не ущемлялись. Но на территориях, захваченных в ходе завоевательных войн, — в Гуджарате, Центральной Индии, Танджуре маратхские вожди
пытались увеличивать налог сверх всякой разумной меры. Первоначально, действуя еще под эгидой Могольской державы, они претендовали на '/4 всех налогов (чаутх). Уже одно то, что налоги собирали в могольскую и ма-ратхскую казну две разные группы чиновников, приводило к фактическому повышению поборов. Потом, когда маратхские княжества стали более самостоятельными, они создали административно-налоговый аппарат, гораздо более громоздкий и разветвленный, чем когда-либо при Моголах. Они пытались взять под контроль даже всю хозяйственную жизнь деревни. Именно при маратхах в деревни стали посылать предписания — когда сеять и когда убирать. Ставки налогов были установлены на таком уровне, чтобы их нельзя было уплатить в обычный по урожайности год. Из года в год накапливались, таким образом, недоимки, которые позволяли в самый урожайный год тоже забрать из деревни все излишки. Землевладелец-налогоплательщик не мог в таких условиях получать ренту сверх прожиточного минимума. Выгодность низовой собственности никогда не была в Индии велика. В сравнительно благоприятный период второй половины XVI — первой половины XVII в. права замин-дари продавались за сумму, равную 2—3 годовым налогам с данного участка. Во второй же половине XVIII в. эти права в некоторых районах Индии вообще нельзя было продать, потому что владеть землей стало невыгодно. В маратхских государствах отмечаются многочисленные случаи, когда мирасдары бросали свою землю и брали в аренду другие участки в соседних деревнях, чтобы спастись от полного разорения.
Подобная ситуация складывалась в Верхнем Доабе, т.е. области вокруг могольских столиц Дели и Агра, и в новом государстве Майсур. Землевладельцы перестали экономически отличаться от арендаторов. И тех и других одинаково пригибали к земле непомерные налоговые требования государства.
Это означало серьезное изменение традиционной структуры прав на землю — уничтожение (как потом оказалось — временное) низового, податного землевладения. Это вызвало в некоторых областях даже появление никогда прежде не наблюдавшихся в Индии перераспределений земли
между домохозяйствами, а именно передачу участков, которые хозяин не мог обработать, другому лицу, даже чужаку. Перераспределения происходили на деревенском уровне и осуществлялись общинными старостами (правда, довольно часто в сотрудничестве с чиновниками),
19
поэтому получали форму общинного земельного передела по тягловым возможностям семей. Общины с переделом подобного типа получили наименования бхедж-баррар (в Бунделкханде, области к югу от р. Джамны), или висапади (в Раяласиме, территории к югу от среднего течения р. Кришны). В Майсуре при Типу Султане (1782—1799) права на землю тоже потеряли значение и участки передавались любому, кто мог заплатить налог.
В начале XIX в., после того как государственные налоги снизились до приемлемых размеров, частное землевладение в этих районах восстановилось и «общинные переделы» исчезли. Но в XVII—XVIII вв. Индия двигалась по вектору, противоположному процессу складывания или вызревания частной собственности.
Как регресс с точки зрения частной собственности на землю можно рассматривать также систему сактина в Сиаме (Аютии), введенную законом 1451 г. Это была разновидность надельной системы, от которой уже давно отказались страны Дальнего Востока. Но эта попытка остановить вызревание новых отношений в землевладении в изучаемый период практически была преодолена. Таким образом, нельзя сказать однозначно, что XVII—XVIII века ознаменовались приближением стран Востока к той модели феодализма, которая была более благоприятна для вызревания буржуазных отношений. И даже там, где частная собственность постепенно утверждалась, она была «нежеланной гостьей». Экономическая мысль всех восточных государств воспринимала ее как нарушение должного порядка, продолжала считать идеалом аграрного устроения схему «крестьянин—государь», где государь подобен отцу: он назначает хороших, честных чиновников, а крестьяне трудолюбивы и не претендуют ни на что, кроме доли собственного продукта.
ГОРОД. СОЗРЕВАЛО ЛИ «ТРЕТЬЕ СОСЛОВИЕ»?
Аграрная ориентация общества, опора экономики на сельское хозяйство, столь характерные для феодализма, были выражены на Востоке в некоторых отношениях сильнее, чем в Европе. Аграрная политика, забота о том, чтобы вся земля государства была обработана, организация налогообложения именно сельского населения — все эти вопросы находились в центре внимания любого восточного правительства. Особенно уважительно относится к земледелию китайская традиция, по которой земледелие — ствол, все же остальные занятия — ветви. И ради того, чтобы укреплять ствол, можно даже «обрубать ветви». Эта социальная концепция распространилась также на Корею, Японию, Вьетнам. Она играла свою роль в борьбе с частной инициативой, которую восточное государство давно осознало как угрозу себе. Но и там, где такой концепции не было, — в Южной Азии и на Ближнем Востоке, где занятие торговлей
20
считалось вполне достойным, стремление подчинить государству торговца, не говоря уже о ремесленнике, проявлялось ничуть не меньше.
Городское население в развитых странах Востока в XVII—XVIII вв. было огромным — 10—20% по сравнению с 1—7% в странах Западной Европы примерно в это же время. В Китае были миллионные города, в то время как в Англии, Франции, Нидерландах численность населения города обычно не превышала нескольких десятков тысяч. Однако эти данные не означают, что в соответствующей пропорции были развиты промышленное производство и прочие городские виды труда.
В политическом отношении город доминировал над деревней. В городе базировались двор правителя, практически весь состав правящего слоя и армия. Соответственно в городе же концентрировались обслуживавшие двор и армию лица — производители оружия, одежды, амуниции, украшений и т.п. Здесь же были и торговцы, которые через свои связи могли достать любую вещь, не производимую в этом городе. Городское ремесло, в значительной своей части ориентированное на элитарный спрос со стороны верхней прослойки господствующего класса, развивалось в направлении совершенствования качества продукции, не учитывая проблемы количества и цен. По выражению А.П.Колонтаева, ремесло азиатских городов к концу средних веков попало в «тупик виртуозности»2.
Конечно, городские ремесленники производили также какое-то количество товаров для рядового потребителя. Но эта часть производства не была и не стала ведущей в жизни города. Товарные связи городов с сельской периферией оставались слабыми и односторонними. Сельская продукция, продовольствие поступали, конечно, на рынки города, но городские ремесленные изделия почти не попадали в деревню.
То, что товарные связи города и деревни развивались недостаточно динамично, не давало возможности торгово-ремесленным слоям города получить экономическую и бороться за политическую независимость от правящего слоя. Город в большинстве стран Востока остался объектом прямого администрирования со стороны центральной власти.
Нельзя сказать, что в понимании современников город ничем не отличался от деревни. Напротив, слой «горожан» (шахри — в Иране и Индии, тёнин — в Японии и т.п.) осознавался как особый, имеющий собственные проблемы. К нему относили только ремесленников и торговцев, «людей базара», так что «горожане», например, в г. Эдо в XVII в. составляли лишь половину населения этого города. Общее впечатление таково, что подобная пропорция была типичной и для других городов восточных государств в тот период. Так что функционально (профессионально) «горожане» Востока соответствовали «бюргерам» (тоже «горожане») средневековой Западной Европы. Но социально и политически это был совсем иной слой. У него не было самостоятельности в решении собственных проблем.
Самоуправление в городах существовало в виде так называемых «цехов» (аснафы — на Ближнем Востоке, дза — в Японии, ханы — в Китае, ке — в Корее), гильдий купцов (сичжон — в Корее), кастовых старост (в Индии). Но, во-первых, за редчайшими исключениями, они не
21
составляли единой организации в городе, были разобщены, а во-вторых, находились под контролем властей — городских, а в конечном счете — центральных. Руководители цехов, гильдий и каст назначались либо прямо сверху, либо по согласованию с властями. Руководители объединений ремесленников и прочих корпораций получали инструкции от властей и должны были перед ними отчитываться.
Не видно, чтобы в этом отношении намечался прогресс. Более того, в целом возникает впечатление о росте зависимости города от центральной власти, о постепенном подавлении ростков корпоративности и самоуправления. Наглядно это было в Индии, где в раннее средневековье, особенно в южной части полуострова, процветали торговые корпорации (шрени), городские советы (нагараттар), которые явно самостоятельно распоряжались большими средствами и землей, а в рассматриваемый период исчезли почти без следа. В странах мусульманского Востока как будто бы не отмечено ослабления роли аснафов, но не заметно и какого-либо прогресса в эволюции самоуправления в городах. Даже в Японии, где по многим показателям шло развитие новых отношений, тёнины в изучаемый период не добились никаких успехов в самоуправлении. Более того, именно в XVI в. единственный «свободный» город Японии
— Сакаи теряет свою независимость и начинает управляться государственными чиновниками, как и остальные города.
ВОПРОС О «ЗАЧАТКАХ КАПИТАЛИЗМА» В ПРОИЗВОДСТВЕ
В 50—60-е годы идея о том, что в странах Востока по крайней мере в XVII—XVIII вв., если не раньше, вызревали буржуазные отношения, получила широкое распространение и почти полное признание в среде отечественных востоковедов. Признаки возникновения капиталистического уклада видели в отношениях найма в ремесле, в подчинении ремесленников торговцам-скупщикам (что характеризовали как рассеянную мануфактуру), в появившихся отдельных довольно крупных производствах — в судостроении, металлургии, выпаривании соли, сахароварении и т.п. Существенной для решения вопроса о том, можно ли считать все это зародышами капитализма, была динамика процесса: когда возникли эти явления, умножались ли со временем? Оказалось прежде всего, что ряд «капиталистических» явлений (наемный труд, скупка ремесленных изделий) наблюдались в экономике многих стран Востока чуть ли не с древности, другие (крупные производства) также достаточно стары. И нет никаких оснований считать, что их роль в экономике возрастала и они консолидировались в некий новый, враждебный феодализму социальноэкономический уклад.
Более того, иногда становилось ясно, что расцвет «подчинения труда капиталу» или «мануфактур» уже прошел в период до XVII—XVIII вв., а в эти века сменился упадком. Так, в Китае частное железоделательное
22
производство в провинциях Хунань и Хубэй достигло расцвета в XI в., а затем правительство стало его ограничивать, вводя государственные монополии на продажу ряда железных изделий, а также залавливая налогами. Окончательно производство железа в этом районе прекратилось в 1736 г. Судостроение было прекращено и запрещено еще в XVI в. Политика ограничения производства проводилась и в других странах. Так, во Вьетнаме в 1731 г. были закрыты горные предприятия в Тханьхоа на том основании, что на родине правителя страны «нельзя рыть горы и
раскапывать холмы, дабы не причинять ущерб жилам земли».
В последние годы проведено несколько количественных исследований, позволивших представить динамику стран Азии и Европы на протяжении веков в абсолютных числах. В нашей стране такую работу провел В.А.Мельянцев3. Выяснилось, что XVII—XVIII века — это период упадка валового внутреннего продукта на душу населения в таких крупнейших цивилизациях Востока, как Китай (на 6%) и Индия (на 11%). В Японии за это же время подушевой доход вырос примерно на 26%, в странах Западной Европы — на 20%. Таким образом, макроэкономический анализ достаточно недвусмысленно говорит о том, что накануне колониального подчинения Восток в целом, за исключением Японии, испытывал застой, попал в тупик в своем экономическом развитии.
На каком же этапе формационного развития застыли ведущие страны Азии? Феодализм, как и любое иное протяженное явление в истории, можно грубо разделить на ранний, развитой и поздний. В медиевистике, ориентированной на историю Западной Европы, принято считать ранним феодализмом V—X вв. (до появления самоуправляющихся городов), развитым — XI—XIV вв. (до появления капиталистических зачатков), поздним — XV—XVII вв., период, когда в обществе наряду с феодальными отношениями существует и развивается капиталистический уклад. Поскольку сравнение обществ Азии и Европы по уровню развития вполне разумно, мы можем взять указанную выше шкалу как условный эталон и посмотреть, как она соотносится с тем, что мы знаем о Востоке.
Начнем с того, что даже в тот период, когда поиски зачатков капитализма на доколониальном Востоке были в самом разгаре, никто из исследователей не утверждал, что в Индии или Китае (две страны, которые подвергались наиболее внимательному изучению с этой точки зрения) самостоятельно сложился капиталистический уклад и что они, таким образом, достигли уровня, называемого в Европе «поздним феодализмом». Сошлись на том, что эти страны находились на этапе «развитого феодализма», т.е. отстали от современной им Европы на 200—300 лет.
Однако смущало то, что многих институтов, характерных для европейского средневековья, на Востоке не наблюдалось. Это относится
23
прежде всего к частной собственности на землю, которая в Европе к XI—XII вв. достигла значительной зрелости, самоуправляющимся городам и сословной монархии. В 1979 г. В.И.Павлов выступил с идеей, что передовые страны Азии не достигли ни того уровня производительных сил, ни того уровня социально-политического развития, которые мы называем типично средневековыми (феодальными) в Западной Европе, и, следовательно, находились на
этапе раннефеодальном, что означало, что они отставали от Западной Европы на 800 или более лет4.
Специалисты по истории средневекового Востока практически единодушно отрицательно отнеслись к этой идее. Несмотря на то что при строго линейном подходе к истории аргументам В.И.Павлова нечего было противопоставить, а цивилизационный, или типологический, подход в то время не был еще развит, все же специалисты чувствовали, что логические построения на основе идеи однолинейности заводят в тупик. Определенное отставание в продвижении к капитализму (коль скоро закономерность такого движения никем не ставилась под сомнение) было налицо, но уровень социальной организации, государственности, культуры был, безусловно, сопоставим именно со средневековой Европой и несопоставим с раннесредневековой.
Решение вопроса о степени разрыва в уровнях развития Западной Европы и Азии, как и ряда аналогичных проблем истории, упирается в неразработанность понятия «прогресс». Наряду с прогрессом—преодолением существующей системы отношений есть, очевидно, и прогресссовершенствование системы, и вторая форма прогресса редко переходит в первую, напротив, часто заканчивается тупиком. Чтобы не превращать данную главу в историософский трактат, воздержимся от разбора иных исторических ситуаций, которые можно было бы назвать тупиковыми, но вернемся к странам Востока XVII—XVIII вв. Их история показывает, что восточное общество имело свои пределы поступательного развития, которые можно определить как достижение
—развитой, отлаженной государственности;
—эффективного в определенных климатических условиях, экологически обоснованного сельского хозяйства;
—значительной дифференциации занятий, выражающейся в большом городском населении, высококачественном профессиональном ремесле, полностью соответствующей нуждам общества торговли.
Но чем совершеннее работал природно-социально-экономический механизм, тем труднее в его недрах было появиться и вызреть новым, несистемным отношениям.
Однако вопрос об отставании Востока от Запада с точки зрения перехода к капитализму остается
— и даже приобретает особую остроту. От того, каковы причины непоявления автохтонного капитализма на Востоке, зависит и решение проблем, вставших перед неевропейскими странами в новое и новейшее время, когда им все же пришлось идти к капитализму.
24
Вопрос о причинах отставания стоит с того времени, когда Европа осознала себя «передовой». Его пытались разрешить разными способами, вплоть до того, что заменяли противоположным вопросом: «В чем причина ненормально быстрого развития Европы в XVI—XVIII вв.?» Причины какого-либо явления всегда многослойны, а их поиски подобны археологическим раскопкам. Еще со времен Ф.Бернье, если не раньше, основную причину упадка Востока видели в государственной собственности на землю, вернее, в отсутствии частной. Как показывают исследования, тезис об отсутствии частной собственности на землю на Востоке неточен. Частная собственность была, но придавленная государственной, или верховной. Однако дело не в уточнении тезиса, а в том, что вновь встает вопрос «почему?» Почему частные собственники, нередко богатые и влиятельные, не смогли практически повсюду на Востоке до нового времени ограничить аппетиты государства?
Л.С.Васильев в своих работах5 обосновывает мысль о том, что государственная собственность на землю, как и вообще «государственный способ производства», существовавший, по его мнению, на Востоке, — это закономерный результат вызревания государства и разрушения первобытного строя, когда общинная административная верхушка становится распорядителем всего имущества коллектива, а затем закрепляет его за собой в собственность. В его терминологии: реципрокность переходит в редистрибуцию. «Запад» же возник в лице древнегреческой цивилизации в результате «социальной мутации». И далее уже частная собственность, ставшая основой общественных отношений в Древней Греции, повела Западную Европу по дороге демократии, права, приоритета личности и технического прогресса.
Мутация в биологии, откуда взято это слово, — явление случайное. Перенос термина из одной науки в другую имеет смысл, только если не меняется его значение. Следовательно, называя возникновение античной культуры «социальной мутацией», мы недвусмысленно заявляем, что не можем этого объяснить. Таким образом, «социальная мутация» — это замена одного неизвестного на другое, это мнимый ответ на вопрос.
Кроме того, стройность концепции Л.С.Васильева нарушается тем обстоятельством, что между «реципрокностыо», характерной, с его точки зрения, для первобытного строя, и «редистрибуцией», т.е. системой, основанной на сборе налогов с самостоятельных производителей и перераспределении собранных сумм между членами господствующего слоя, лежит исторически длительный период крупных хозяйств (государственных в масштабах страны — в Египте, царскохрамовых — в Месопотамии, царских — в Микенах). Чтобы возникли такие хозяйства, тоже нужна социальная революция, или, если хотите, мутация — превращение свободных в работников-рабов, создание надзирающего аппарата, письменности и документации. Да, эта мутация оказалась неудачной, и от нее древневосточные страны пошли к системе государственного обложения и сравнительной свободы крестьянства, а античные — к частной собственности. И все тот же вопрос «почему?» остается без ответа.
25
Как археологи, снимая слой за слоем, доходят до «материка» и на этом прекращают работу, так и здесь, докапываясь до наиболее глубокой причины, неизбежно приходишь к географическим условиям, глубже которых все равно ничего нет.
К.Маркс и Ф.Энгельс, пытаясь понять причины «азиатского способа производства», дошли именно до этого «материка». Они обратили внимание на пустыни и сухие степи, диктующие будто бы искусственное орошение, которое может организовать только государство, в связи с чем и получает огромную роль в экономике, а следовательно, и во всех остальных сферах жизни6. Но такой простой ход от природных условий к социальной структуре не проходит. Искусственное орошение, особенно при помощи крупных сооружений и систем, не было характерно для большинства стран Востока в древности и средние века. И мотивы государственного вмешательства в экономику в Иране, Индии, Китае, других странах должны были быть иными. Интересно, насколько живучи стереотипы! Несмотря на многолетние усилия практически всех востоковедов, занимающихся разнообразными странами, доказать, что орошаемое земледелие не