было основой хозяйства практически нигде, кроме Египта и Месопотамии, в обыденном сознании Восток до сих пор предстает как область искусственного орошения.
Ю.Г.Александров и Б.И.Славный выдвинули идею о том, что разные исторические судьбы Востока и Европы объясняются разными способами развития производительных сил: на Западе развивалась трудосберегающая технология (повышение производительности труда), а на Востоке стремились к повышению продуктивности земли безотносительно к количеству затрачиваемого при этом труда7. Эта идея вырастала, безусловно, из реальных фактов, приемов ведения сельского хозяйства, отвечала некоторым интуитивно понимаемым реалиям восточных стран. Но вопрос «почему?» оставался. И, подобно К.Марксу и Ф.Энгельсу, авторы этой идеи «списали» причину такого различия на орошаемое земледелие, что не может быть принято по указанным выше причинам.
Недавно С.В.Онищук8 выступил с совершенно новой идеей, которая связывает социальнополитический строй, аграрный строй, темпы развития, системы земледелия и природные условия в разных климатических поясах в единый узел. Кратко говоря, он берет за основу степень или тип интеграции животноводства в земледельческое производство. Он считает, что в западном и центральном районах умеренного пояса Европы природные условия позволяли содержать большое количество скота, что предопределило переход к трехполью и постоянное повышение урожайности полей. В субтропическом поясе Европы и Азии — от Испании до Китая — высокая естественная продуктивность земли приводила к быстрому возрастанию плотности населения и хозяйство попадало в замкнутый круг: чтобы поддержать растущее население, надо было увеличивать запашку и сокращать пастбища, сокращать поголовье крупного рогатого скота, отчего страдала урожайность и требовалось еще больше увеличивать запашку. Страны этого пояса так и не перешли к трехпо-
26
лью, поскольку такой переход требовал увеличения площади, используемой одним хозяйством, что было физически и социально невозможно.
Содержание большого количества скота без больших трудовых затрат возможно только там, где можно пасти скот круглый год. В восточной части умеренного пояса Европы морозная зима позволяет содержать лишь такое количество скота, которое можно прокормить запасенными летом кормами. В субтропиках же круглогодичному выпасу скота мешает выгорание травы летом. На стадии переложного земледелия разница в обеспеченности хозяйств скотом не чувствуется. На стадии ротационных систем начинается дифференциация: одни повышают производительность труда, другие — продуктивность земли. Наконец, на стадии паровых систем два типа хозяйствования окончательно расходятся: в субтропиках — к двухполью и системе, которая не может преодолеть некий потолок производительности и обречена на циклическое движение; в умеренном поясе Западной Европы — к трехполью и постоянному повышению производительности. В тропической зоне совсем не было интеграции животноводства и земледелия, и там развитие остановилось на стадии ротационных систем земледелия.
В муссонной Азии развитие пошло в направлении от почти полного уничтожения пара и пастбищ, к росту трудоемкости сельскохозяйственного производства. По мысли С.В.Онищука, природные условия задают типологический ряд, по которому пойдет сельское хозяйство при росте населения, и начиная с определенного этапа переход из одного типологического ряда в другой становится невозможным.
Тип сельскохозяйственной эволюции определяет очень многое. Прежде всего, темп выталкивания рабочей силы из сельского хозяйства, т.е. рост городского населения, развитие ремесла и торговли. Европейский тип эволюции обеспечивает постоянный рост несельскохозяйственного населения. Азиатский тип этого не обеспечивает. Наоборот, постоянно создается ситуация нехватки земледельческого населения, необходимости, «укрепляя ствол, обрубать ветки». Чтобы развивать города, нужно увеличивать налоги с земледельцев, ограничивать цены на зерно, истреблять земельную аристократию и разорять крупных торговцев. Отсюда развитие деспотических форм правления.
Эта гипотеза, возможно, не объясняет всего, на что претендует. В частности, неясно, как совместить большую трудоемкость земледелия на Востоке, постоянно ощущаемый дефицит земледельцев — обстоятельство, подмеченное С.В.Онищуком, — и значительную долю несельскохозяйственного населения в этих странах, как в городах, так и в селах (что гипотезе С.В.Онищука противоречит). Отсюда вытекает общий вывод, подсказываемый и всей историей изучения причин отставания Востока, — нельзя все сводить к одному фактору. Помимо
выталкивания из сельского хозяйства по экономическим и хозяйственным причинам действовали еще и другие закономерности, которые не требовали обязательного превращения «несельскохозяйственного» населения в производящее.
27
Все указывает на то, что страны Востока в XVII—XVIII вв. попали в исторический тупик, который можно назвать «тупиком феодальное™». Общество основных стран Востока в этот период никак нельзя назвать «отсталым», «недоразвитым» или «ранним», если изучать его изнутри, как структуру. Все социальные слои и группы, явления, институты и подсистемы идеально «прилажены» друг к другу и не могут быть разрушены по частям. Но именно поэтому этот строй оказался непреодолимым в исторически реальные сроки. С точки зрения движения к капитализму Индия и Китай, наиболее крупные представители Востока, возможно, действительно не достигли того уровня, который в Западной Европе именуется «развитым феодализмом». Хотя во многих других отношениях Китай продолжал обгонять Западную Европу — например, в степени зрелости государственной структуры. Но это уже не имело значения.
Исторические тупики не бывают абсолютными. Возможно, что Османская империя и особенно Япония уже преодолевали «феодальный тупик» и выходили на путь динамического развития. Но история не отпустила им времени на самостоятельные поиски выхода из застоя. Страны Востока были обречены на страдания, связанные с насильственной ломкой «традиционного» строя и искусственной модернизацией.
ПРИМЕЧАНИЯ
1Attman A. The Bullion Flow: Between Europe and the East, 1000—1750. GOteborg, 1981; Ffynn Dennis O. and Giralder Arturo. Born with a «Silver Spoon»: The Origin of World Trade in 1571. - Journal of World History. Honolulu, 1995, vol. 6, № 2, c. 201-221.
2Колонтаев А.П. Низшие формы производств в странах Южной и Юго-Восточной Азии: Особенности эволюции. М., 1975.
3Мелъянцев В.А. Восток и Запад во втором тысячелетии: экономика, история и современность. М., 1996.
4Павлов В.И. К стадиально-формационной характеристике восточных обществ в новое время. — Жуков Е.М., Барг М.А., Черняк Е.Б., Павлов В.И. Теоретические проблемы всемирно-исторического процесса. М., 1979, с. 173—329.
5См., например, Васильев Л.С. История Востока. Т. 1. М., 1994.
6Маркс К. Британское владычество в Индии. — Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, 4-е изд. Т. 9, с. 132 и др.
7АлександровЮ.Г., Славный Б.И. Капитал и трудовые ресурсы Востока (опыт теоретического анализа). — Исторические факторы общественного воспроизводства в странах Востока. М., 1986, с. 269-289.
8Онищук С.В. Исторические типы общественного воспроизводства: Политэкономия мирового исторического процесса.
М., 1995.
Глава 2
ЦИВИЛИЗАЦИИ ВОСТОКА И ЗАПАДА НА РУБЕЖЕ НОВОГО ВРЕМЕНИ На рубеже Нового времени Восток был наиболее богатой и населенной частью мира. В 1500 г.
в странах Востока (Азия и Северная Африка) проживало около 288 млн. человек1, или 68% всего населения Земли. Вплоть до промышленной революции в Европе на него приходилось примерно 77% мирового промышленного (мануфактурно-ремесленного) производства. Здесь были наиболее плодородные почвы, дававшие сравнительно высокие урожаи. В могольской Индии, например, при Акбаре (1556—1605) средняя урожайность пшеницы составляла 12,6 ц с гектара, ячменя — 13,1 ц, тогда как в странах Западной Европы — 7—8 ц с гектара. В 1500 г. из 31 наиболее крупного города мира, с населением свыше 100 тыс. каждый, 25 находились на Востоке и только 4 — в Европе (2 — в Африке). Вплоть до XVII в. европейцев, побывавших на Востоке, поражало обилие и высокое качество товаров, особенно тканей, большие густонаселенные города, мастерство ремесленников, богатство и могущество правителей. До промышленной революции, практически до начала XIX в., страны Востока экспортировали в Европу в основном потребительские товары и другую готовую продукцию. Они были поставщиками медикаментов, пряностей, затем кофе, сахара, чая, а также тонких хлопчатобумажных тканей, кашемиров, шелков и других предметов роскоши.
По сравнению с Западом Восток был лучше обеспечен продовольствием, особенно хлебом. Ибрахим-паша, великий везир османского султана Сулеймана Великолепного (1520—1566), хвастливо заявил посланцу из Вены, что только одна османская провинция (Верхняя Месопотамия) производила зерна больше и лучшего качества, чем все немецкие земли императора. В Алжире хлеба было больше, и он стоил в 4—5 раз дешевле, чем в Испании Филиппа II. В большинстве стран Востока в XVI в. наблюдался мощный экономический
подъем, сопровождавшийся значительным демографическим ростом. Прирост населения в Азии в XVI в. составил 35%. Положение народных масс было достаточно стабильным. По утверждению современников, крестьяне балканских провинций Османской империи в XVI в. жили значительно лучше, в XVII в. — несколько лучше, чем крестьяне сопредельных стран Запада.
По сравнению с Востоком Европа выглядела более бедной и отсталой частью света. Особенно низким был уровень материального производства. В 1500 г. в странах Запада (католические страны Европы) было •68 млн. жителей, или 16% всего населения Земли. На Европу (без России) приходилось приблизительно 18% мирового промышленного производства; в расчете на душу населения это было несколько меньше, чем
29
на Востоке. Недоедание и бедность были уделом большей части жителей. Прирост населения, составивший 25% в XVI в., хотя и повысился по сравнению с предыдущим периодом, но был ниже, чем в Азии.
Лишь страны Южной Европы, и прежде всего Италия и Испания, находились на уровне Востока. Постепенно, в процессе «итальяниза-ции», к ним подтягивались менее развитые страны, в первую очередь Фландрия, Франция, Англия и другие земли на северо-западе Европы. Несмотря на это, а также на относительную слабость и неравномерность развития, Запад оказывал все возрастающее влияние на ход мировых событий. Его динамизм и в конечном счете его роль в мировой истории совершенно не соответствовали и не вытекали из численности его населения, его богатств и других условий материальной жизни. Совершенно очевидно, что роль Запада определялась факторами иного порядка, прежде всего так называемым человеческим фактором, «культурой человека», вытекавшей из особенностей западной цивилизации.
Эта новая цивилизация сложилась на Западе в X—XI вв. на базе античных традиций и учения западнохристианской (католической) церкви. Ее основу составлял свободный человек, самостоятельный и независимый индивид, обладавший личными правами и привилегиями. В отличие от Востока на Западе преобладало личностное начало, примат частных интересов перед общественными. Чисто христианская идея богоче-ловечности всемерно укрепляла это начало и требовала от каждого человека бесконечного самосовершенствования, «соработничества» с богом. В сочетании с вековыми традициями частной собственности это способствовало созданию социальных и ментальных структур, обладавших огромным потенциалом саморазвития. Именно на базе этих структур развился совершенно особый тип личности, обрекавший западного человека на бесконечные поиски нового.
В течение всей жизни человек Запада стремился отличиться, выделиться из массы себе подобных и занять особое, лишь ему присущее положение. На Западе моды менялись с постоянством закона природы. Не было ничего неизменного, и неважно, что многие новшества приходили извне. Известно, что значительная часть технических изобретений, например огнестрельного оружия, бумаги, водяного колеса, ветряных мельниц, книгопечатания и многих других, была сделана на Востоке. Но на Западе они быстро доводились до совершенства и давали импульс для новых открытий. Невозможно перечислить все то новое, что появилось в Европе на рубеже Нового времени. Менялось все — политика, понимание любви, философия, финансы, искусство и технология. Все эти перемены отражали своеобразную духовную атмосферу, царившую на Западе, были проявлениями того духовного настроя, того духа Фауста, который заставлял западного человека ради собственного удовольствия проникать в тайны природы и уходить в далекие страны. Европейцы оставили сотни записок о своих путешествиях за морями. Но мы не знаем ни одного описания Европы, сделанного китайским или индийским путешественником. Да и мусульмане выезжали на Запад только в силу крайней необ-
30
ходимости, главным образом по делам, связанным с государственными интересами.
По сравнению с Западом Восток был неподвижен. Моды не менялись здесь в течение нескольких поколений. Приданое бабушки ветшало, но не старело. На Востоке преобладало общее начало, конформизм, исходивший из убеждения, что существуют общие закономерности, с которыми каждый человек должен сообразовывать свою жизнь. Эта идея о вечных и объективных законах, а
также преобладание общего начала над частным, коллектива над личностью предопределяли инерционность жизни и мысли. Масса подавляла единицу и не давала ей возможности проявить себя. Верность прошлому, прежде всего заветам великих предков, открывших законы правильной жизни, доминировала в системе восточных ценностей. Лишь их действительное или мнимое нарушение заставляло восточных людей искать новые пути и решения, призванные в конечном счете восстановить привычный порядок вещей.
Динамизм Запада, превосходство его ценностей выявились далеко не сразу, а главное, не во всех сферах человеческой деятельности. Вплоть до середины XVII в. у Запада не было преимущества в области военного дела, он по-прежнему отставал от Востока в сфере материального производства и уровня жизни, т.е. в сопоставимых и легко устанавливаемых областях человеческого общежития. Лишь в конце XVII в. превосходство Запада стало очевидным. Тогда же стало отмечаться «отставание» Востока. Вместе с тем хотелось бы подчеркнуть, что это «отставание», как и «опережающее развитие» Европы, было не более как внешним проявлением, видимым следствием их предшествующей истории. На рубеже Нового времени в Западной Европе не произошло и не происходило ничего сверхъестественного. «Европейское чудо» XVI—XVII вв. было простым и естественным накоплением результатов, которые неожиданно для других приобрели новое качество. «Отставание» Востока — это также результат его собственного развития. Вплоть до XIX в. его никто не прерывал и не останавливал. Но в отличие от Европы оно происходило другими путями, на базе иных социальных и религиозных ценностей.
При общей противоположности Западу Восток был далеко не един. Его отдельные части различались между собой почти так же, как каждая из них отличалась от Запада. К тому же вплоть до Великих географических открытий эти отдельные части человечества развивались довольно изолированно, не будучи связаны между собой постоянными и взаимообусловленными процессами. Универсальность мира и человека существовала скорее в сознании людей, чем в реальном жизненном опыте. В лучшем случае существовали контакты между сопредельными ойкуменами, каковыми являлись эти отдельные части. В каждой из них доминировала своя цивилизация со своим видением мира, со своими мирохозяйственными связями и культурноисторическими ценностями. На рубеже Нового времени все эти цивилизации выступали как своего рода центр силы, в поле притяжения которых развертывался всемирно-исторический процесс.
31
Обычно цивилизацию (культурно-исторический тип) определяют как способ, или стиль, жизни, свойственный крупной человеческой популяции, которая руководствуется своим комплексом знаний и признает авторитет определенной системы ценностей. В соответствии с ним и страны, и народы, входящие в цивилизацию, стремятся строить свою жизнь, свои социальные и политические институты. При этом каждая цивилизация опиралась на собственную мифологию и культурно-историческую традицию. Каждой из них был присущ особый тип культуры с собственной концепцией жизни и человека, со своей этикой и моралью.
Каждая цивилизация выступала как целостная система. Как таковая она являлась детерминантом своих частей, подчиняла или преобразовывала их в соответствии со своей собственной природой. Экономика не является исключением. Поэтому каждой цивилизации был присущ свой собственный способ производства, вытекающий из характера ее экономических структур, т.е. совокупности социальных условий, в которых осуществлялась хозяйственная деятельность человека. Поэтому с экономической точки зрения цивилизации, находившиеся на одинаковой стадии развития, отличались не характером орудий и средств производства, а формами организации труда. Они были органически присущи цивилизации и вследствие этого отличались необычайной прочностью. Не случайно К.Маркс в «Капитале» отмечал, что внутренняя устойчивость и структура докапиталистических национальных способов производства в Китае и в Индии являлись непреодолимым препятствием для разлагающего влияния торговли и не поддавались разрушению без помощи политической власти2.
Роль и значение отдельных цивилизаций были далеко не одинаковы. Они не зависели ни от численности населения, ни от величины ресурсов или территории, находившихся в их распоряжении. Определяющим моментом были уровень развития, динамизм и жизненная сила отдельных цивилизаций. Однако сравнительный анализ уровней развития, тем более динамизма встречает немалые трудности. Нет объективных критериев, нет базы для сравнения. В марксистской историографии, исходившей из гегельянских представлений об однолинейности всемирно-исторического процесса, в течение длительного времени господствовал формаци-онный
подход, и соответственно уровень развития определялся ступенью формационной лестницы, достигнутой каждым данным обществом. При всей простоте и кажущейся объективности здесь нет главного — самой возможности сопоставлять то, что на самом деле несопоставимо. В результате уровень развития отдельных стран и регионов, прежде всего Европы, как правило, не совпадал с оценкой их формационной зрелости, к тому же выставлявшейся довольно произвольно, нередко со значительной долей национально-политического пристрастия.
Вследствие этого сравнительный анализ цивилизаций неизбежно несет в себе элементы субъективизма. Как представляется, наибольшие шансы имеет прямое сопоставление взаимных оценок и самооценок, которые делались представителями различных цивилизаций. В принципе их можно корректировать на основе сравнения военно-политической
32
мощи, выявлявшейся путем пробы сил, а также на основе технологии и общественной производительности труда, точнее, эффективности господствующей системы производства материальных благ.
Опираясь на эти показатели, можно утверждать, что на рубеже Нового времени все ведущие цивилизации Старого Света — китайско-конфуцианская, индусская, мусульманская, западнохристианская и примыкавшие к ним русско-православная, японская и ламаистская — находились на примерно одинаковой стадии развития. Некоторые различия в техникоэкономических показателях, например отставание Западной Европы или Ближнего Востока в области производительности сельского хозяйства, не имели принципиального значения и компенсировались в других сферах материальной жизни.
От этих культурно-исторических сообществ значительно отставал ряд других цивилизаций, остановившихся в своем развитии. Будучи реликтовыми, по определению АТойнби, такие цивилизации, как, например, полинезийская, эскимосская и аналогичные им популяции Сибири, находились в состоянии глубокого упадка. Задолго до Нового времени они остановились на уровне неолитических культур, не имели ни развитых религий, ни социальных институтов. Уровень развития их хозяйства и корпус знаний зачастую были даже ниже, чем в предшествующие времена. К началу XVI в. они полностью исчерпали свой потенциал развития и, по сути дела, являлись пассивными объектами мировой истории. При исключительно малой численности населения (в Сибири, например, в 1500 г. оно оценивалось в 200 тыс. человек) их территории представали как пустые, незанятые пространства, где, по мнению других народов, не было никакой цивилизованной жизни.
К началу XVI в. наиболее населенной и богатой частью мира были Китай и другие страны китайско-конфуцианской цивилизации (Корея, Вьетнам). В 1500 г. в ее ареале проживало около 106 млн. человек, т.е. 22,3% всего населения земного шара. В своих основных чертах эта новая дальневосточная цивилизация сложилась в середине I тысячелетия христианской эры на базе социокультурного наследия Древнего Китая и учения Конфуция (551—479 гг. до х.э.). Холодный материализм и бездуховность этой дальневосточной цивилизации сформировали особый тип личности. Она была прочно встроена в незыблемый и вечный порядок — основу основ конфуцианского образа жизни. Он целиком покоился на убеждении, что в мире существуют объективные закономерности, не зависящие от воли отдельных людей. Конфуцианское Пятикнижие давало картину вечной и неизменной жизни, которая движется по твердо установленным законам и в которой нет и не может быть ничего нового. В конфуцианстве нет бога, нет личности творца, не говоря уже об идее богочеловечности. От человека требовалось не развитие свободного творческого начала, а соблюдение раз и навсегда установленных правил, вытекающих из четко осознанной необходимости.
Высшей социальной ценностью конфуцианства было государство. Оно одно, руководствуясь единственно правильным учением, было при-
33
звано устраивать жизнь общества и человека. Государство пронизывало все, подчиняло себе все стороны человеческой деятельности. Конфуцианское государство объединяло функции правителя, судьи и духовного наставника народа и в этом смысле представляло, по словам Б.Н.Чичерина, наиболее «полное осуществление теократии, основанной на господстве религиозно-нравственного закона и его блюстителей»3. В служении государству, отождествлявшемуся с общественным благом, чиновники видели высший смысл своей жизни. Нигде в мире, даже в России, не было такого культа государственной власти. Нигде в мире чиновники не кастрировали себя ради служения государству, без которого китайцы не мыслили справедливости и порядка.