театр (Дзёрури).
Японское искусство в своей основе природоподражательное (по определению Акимото Сюнкити). Для него характерны тонкая наблюдательность, любовь к природе, эмоциональность, конкретность образов и бесспорный интерес к деталям. Вместе с тем некоторые исследователи (Яма-гути, Моити) считают, что оно не было склонно к абстракциям, синтезу.
В XVI в. на смену монохромной живописи, одним из ярчайших представителей которой был всемирно известный Сэссю (1420—1506), приходит светская красочная профессиональная живопись школы Кано, представители которой расписывали стены дворцов и дома горожан. Появляется садово-парковое искусство в дзэнском стиле: на небольшой площадке, усыпанной белым песком, размещались камни, символизировавшие скалы, выступающие из волн моря.
Возникает поэзия «нанизывания» стихов (рэнга), когда последнее слово стиха становится началом нового стихотворения.
Получает развитие роспись по лаку на шкатулках, коробках, ширмах. Эти изделия высоко ценились в Корее и Китае и составляли одну из существенных статей экспорта.
374
Провинциальные феодалы стремились подражать культуре столицы и превратить свои призамковые города в «маленькие Киото» с местными миниатюрными горами Хиэй и Хигаси, имитируя памятники столицы, копируя храмы, быт и нравы горожан. Однако Киото продолжал сохранять свое значение если не политического, то культурного и религиозного центра страны.
Часть П. Страны Востока в XVIII в.
Глава 20
ОСМАНСКАЯ ИМПЕРИЯ В XVIII в.
При характеристике состояния державы турецких султанов в XVIII в. историки чаще всего используют понятие «упадок», имея в виду наступление такой фазы ее существования, когда уже невозможно дальнейшее нормальное функционирование всего общественно-политического организма и следует ожидать скорого его кризиса и неизбежного распада. В подтверждение своего заключения они ссылаются на факты, свидетельствующие о падении османского военного могущества и снижении эффективности аппарата государственного управления, усилении сепаратизма и внутренних неурядиц в провинциях империи. Вслед за современниками событий исследователи воспринимают эти процессы как симптомы неизлечимой болезни, поразившей государство и ведущей общество к полной деградации.
Не соглашаясь с подобным диагнозом, Ф.Бродель отмечал, что «опасное слово „упадок", слишком часто не сходящее с уст специалистов по османской Турции, вводит в игру столько факторов, что всё запутывает под предлогом объяснения всего»1. Действительно, хотя почти все современники, особенно европейцы, были уверены в близкой и неминуемой гибели империи «Великого турка», их предсказания не подтвердились. Османская держава не только продолжала существовать еще почти полтора столетия, но и продемонстрировала относительную стабильность как государственных порядков, так и общественных устоев. Эта устойчивость особенно заметна на фоне развала в XVIII в. других позднесредне-вековых империй на мусульманском Востоке — Сефевидской и Моголь-ской.
Более точно состояние Османской империи в XVIII в. можно было бы определить через понятие «структурный кризис», вызванный появлением заметных диспропорций между отдельными компонентами общественной системы, которые нарушали ее нормальное функционирование. Важнейшим результатом подобного явления должно быть устранение, по крайней мере частичное, образовавшихся диспропорций и обеспечение возможностей дальнейшего развития всего имперского организма. К числу отличительных черт османского структурного кризиса следует отнести ограниченность сферы его действия лишь социально-политической областью общественной жизни, его направленность на частичное обновление, а не на ломку существующих порядков, относительно затяжной и весьма трудный характер самого процесса.
Известные факты османской действительности XVIII в. позволяют говорить о том, что основная причина социально-политических потрясе-
376
ний, которые угрожали устоям империи, коренилась в отставании институциональной системы от развития социально-экономических отношений и в тормозящем воздействии первой на общественное производство.
Сдвиги, происходившие в социально-экономической жизни османского общества XVII—XVIII
вв., были весьма масштабны. В аграрной сфере они нашли свое выражение в окончательном разложении сипа-хийской системы условных держаний и одновременном утверждении ведущей роли крупного частного землевладения. Новые порядки означали изменение отношений, вопервых, между крестьянами и землевладельцами, а во-вторых, между последними и государством. Неравномерность развития отдельных районов империи крайне затрудняет выявление общих черт поземельных отношений, сложившихся в XVIII в. Однако если оставить в стороне специфические ситуации в отдаленных и пограничных областях, где султанская власть имела лишь чисто военнополитическую основу, то на большей части государства, включавшей Балканы, Малую Азию, Сирию, Палестину, Египет, все же можно выделить два наиболее распространенных варианта новой аграрной структуры. Один из них связан с практикой откупов (ильтизам), другой — с появлением фактически частных владений (чифтликов).
Обычно исследователи воспринимают откупщиков-мультазимов как своего рода агентов фиска, озабоченных лишь тем, чтобы сумма собранных с крестьян платежей не только покрывала их собственные расходы по приобретению откупа, но и обеспечивала им какой-то доход. Но подобный подход не учитывает того обстоятельства, что государство не только уступало право сбора определенных налогов, но и передавало мультазимам на время аренды владельческие права на землю. Это и позволяло откупщикам выступать в качестве вполне самостоятельных эксплуататоров крестьян, а последних вынуждало признавать явно завышенные требования первых. С конца XVII в. султанское правительство обратилось к практике пожизненных откупов — маликяне, что свело до минимума возможности вмешательства властей в деятельность откупщиков. Через последних в сферу сельского хозяйства стал проникать значительный денежный капитал, концентрировавшийся в руках горожан, в первую очередь представителей государственного аппарата, торговцев и ростовщиков. Государственные земли, прежде изъятые из операций по купле-продаже, закладу, дарению и иным формам отчуждения, стали выступать объектом спекуляций, включаться в торговый оборот.
Как разновидность условных держаний, откупа не были связаны с выполнением определенной, чаще всего военной службы, с осуществлением хозяйственно-организационных функций, подобных тем, которые возлагались на сипахи в выделенных ему деревнях, а главное — владельцы ильтизамов и маликяне были избавлены от жесткой государственной регламентации в своих отношениях с крестьянами. Такая ситуация способствовала развитию частноправовых отношений в ущерб публично-правовым в сельских районах империи.
377
В еще более полном объеме оба отмеченных явления оказались присущими системе чифтликского землевладения. Ее выражением стали небольшие товарные хозяйства, использовавшие труд батраков и поденщиков и ориентированные на удовлетворение рыночного спроса в зерне, мясе, хлопке и другой сельскохозяйственной продукции. Средний размер чифтликов колебался в XVIII в. в пределах 25—50 га, т.е. они объединяли от 2 до 6 крестьянских наделов (чифтов). Преобладание относительно небольших владений не исключало появления крупных, поскольку в условиях усилившейся анархии и произвола крестьяне предпочитали «добровольно» перейти под опеку наиболее могущественных землевладельцев (чифтлик сахиби). К концу XVIII в. некоторые из них (например, Али-паша Янинский, Пазвандоглу Осман-ага и др.) держали под своей властью десятки и даже сотни сел.
Исследователи обратили также внимание на то обстоятельство, что наиболее интенсивно образование частных владений шло в тех районах, которые были связаны с крупными городами, предъявлявшими значительный и устойчивый спрос на сельскую продукцию, или располагались вдоль водных путей, существенно облегчавших ее вывоз.
Складывание аграрной структуры, отмеченной усилением частновладельческих тенденций, означало увеличение значимости вещной, прежде всего поземельной, зависимости крестьян при сохранении определенных старых и появлении некоторых новых признаков личной несвободы. При этом менялась не только позиция эксплуатируемого производителя, но и фигура его эксплуататора. На смену сипахи или прямому агенту правительства, действия которых были строго регламентированы султанскими установлениями, пришли люди, чья деятельность определялась узкособственническими, а не государственными интересами.
Сколь бы ни было ограниченным участие подобных лиц в организации сельскохозяйственного производства, их стремление добиться увеличения доходности земельных владений выступало как своеобразный импульс к более эффективному использованию ресурсов, находившихся в их распоряжении, — земли, людей, скота.
Имеются свидетельства, подтверждающие некоторый прогресс производительных сил в земледелии. Появляются новые зерновые (кукуруза), технические (табак), садово-огородные (томаты, перец) культуры. На протяжении столетия значительно расширился экспорт сельскохозяйственной продукции из Леванта в страны Европы. Вполне вероятно, что увеличились поставки продовольствия и промышленного сырья в растущие города империи. Таким образом, можно говорить и о повышении общего объема сельскохозяйственного, особенно земледельческого, производства.
Сдвиги в поземельных отношениях затронули не только низы, но и верхи. В наибольшей степени от них пострадали сипахи, которые уступили свое главенствующее положение на местах новым провинциальным нотаблям — аянам, выросшим и окрепшим благодаря откупной системе и чифтликскому землевладению. Роль аянов, как наиболее характерных выразителей частновладельческих тенденций в общественной жизни Османской империи, достаточно многообразна. Оценивая ее в свете новой
378
аграрной структуры, следует особенно выделить взаимоотношения аянов с государством, поскольку именно в этой сфере отчетливо видно, насколько расширились возможности османских землевладельцев в XVII— XVIII вв. Отныне государство не в состоянии жестко регламентировать объем их прав и доходов. Более того, расширение сферы действия откупов и умножение числа чифтликов привели в конечном счете к увеличению доли прибавочного продукта, присваиваемого аянами за счет доли, поступавшей в распоряжение султанского правительства.
Согласно подсчетам российских дипломатов, в первой половине XVIII в. при общей величине доходов империи в 250—300 млн. курушей «публичная» казна могла рассчитывать на 45—60 млн., или на пятую часть поступлений2. Для сравнения укажем, что в 20-х годах XVI в. центральное правительство распоряжалось примерно половиной общих доходов, в 60-х годах XVII в.
— четвертой частью. Тенденция к уменьшению поступлений в государственную казну еще больше усилилась во второй половине XVIII в., ибо в начале XIX в. в распоряжение Порты поступала восьмая часть всех сборов. Пока невозможно определить, какая доля совокупного прибавочного продукта оседала именно у аянов, но конфликт интересов государства и крупных землевладельцев в рамках нового режима аграрных отношений достаточно явственен.
Новые явления в жизни османских городов выразились в изменении их роли в экономической структуре империи. Хотя сами города продолжали расти за счет притока сельских жителей, они стали терять свое привилегированное положение, что соответственно уменьшало долю прибавочного продукта, предназначавшегося на городское строительство и благоустройство, на поддержание ремесленников, артистов, поэтов, массы челяди османской правящей верхушки. Само функционирование городов стало в большей степени определяться экономическими процессами. Поэтому развитие хозяйственной активности горожан шло на протяжении столетия довольно медленно. По сравнению с предшествующим периодом городское ремесленное производство достигло определенного прогресса, но по количественным и особенно по качественным показателям (технологический уровень, формы организации труда) оно все более уступало европейской промышленности.
Неоднозначным оказалось воздействие расширявшихся внешнеэкономических связей со странами Западной Европы. Радикальные перемены, происшедшие в предшествующие два столетия, когда капиталистический рынок вышел за пределы Европы и стал превращаться в мировой, означали не только потерю турками-османами монополии на сбыт шелка и пряностей, но и превращение их владений в источник сельскохозяйственного сырья (шелка-сырца, шерсти и зерна) для европейских стран. Произошло также смещение центра экспортных операций из Египта и Сирии, являвшихся прежде основными районами сбыта транзитных товаров, в Западную Анатолию и на Балканы, ставшие крупнейшими поставщиками продукции земледелия и животноводства. В результате к началу века пришли в упадок прежние центры транзитной торговли, такие, как Халеб и Бурса, но получили новый импульс к развитию
379
Салоники и особенно Измир. В целом же расширение торговых контактов османского общества с раннекапиталистическим Западом в XVIII в. способствовало повышению ритма хозяйственной жизни империи, хотя они и не разрушили той экономической структуры, где решающую роль продолжал играть перераспределительный механизм государственного контроля.
Вместе с тем возможности вмешательства государства в общественную жизнь несколько сократились, что способствовало переходу от состояния, близкого к поголовному рабству, к более
дифференцированным и индивидуализированным отношениям как на уровне эксплуатации, так и на уровне взаимопомощи. Важнейшие компоненты прежней социальной организации — сельская община и цехи в городах — потеряли большую часть своих функций общественнопроизводственных коллективов, все более превращаясь в административно-фискальные единицы. Тем самым были ослаблены эгалитарные и коммуналистские потенции этих социальных организмов, расширились возможности для личной инициативы.
Изменения в положении крестьянства заключались в определенной унификации и понижении его правового и социального статуса. Это было связано с потерей сельскими общинниками наследственных прав на землю и превращением многих из них в арендаторов. По существу, земледельцы, лишившиеся many (документа, гарантировавшего крестьянам возможность передачи по наследству права на обработку своего чифта), переставали восприниматься как часть податного населения. Они оказывались в одном ряду с цыганами, кочевниками и лицами рабского статуса. Не случайно в XVIII в. термин райя, которым ранее обозначалось все податное население, и в частности крестьяне, теряет свой прежний смысл. «Турки,— читаем мы в трактате анонимного французского автора середины XVIII в., — как правило, презирают всех христиан и рассматривают райя, или народы, подвластные их империи, как своих рабов»3.
Самым значимым новым явлением в жизни торгово-ремесленного населения городов было его сближение с янычарским корпусом. На протяжении XVIII в. Порта неоднократно пыталась бороться с обращением янычар к ремесленным профессиям и торговле и встречным стремлением многих городских жителей записываться в янычары. Широкие масштабы и разнообразные формы взаимных связей и взаимодействия янычар, торговцев и ремесленников позволяют говорить о тенденциях к складыванию более широкой социальной общности, располагавшей не только известными материальными возможностями, но и определенными правами. Для деятельности ее членов характерно, во-первых, осознание некоторых общих интересов, связанных с состоянием жизни в городах и отношениями с центральной властью. Во-вторых, их стала отличать большая оппозиционность по отношению к государству. Она проявлялась в стремлении заставить султанское правительство вернуться к прежнему курсу покровительства по отношению к городам и вместе с тем в активном противодействии мерам, которые ущемляли интересы городских жителей.
380
Восстание городских низов Стамбула под руководством Патрона Ха-лила в 1730 г. и частые выступления жителей других городов против местных властей позволяют говорить о неприятии горожанами тех новшеств, которые пыталась вводить Порта, чтобы приспособиться к меняющимся условиям общественной жизни империи. Именно такая позиция торгово-ремесленных слоев стала основой союза с янычарами, озабоченными сохранением своих старых и вновь обретенных привилегий. Та же причина обеспечивала и устойчивую поддержку оппозиционеров со стороны городского плебса, для которого ухудшение условий жизни в городе означало зачастую физическую гибель.
Конечно, уровень оппозиционности не следует преувеличивать. Ведь города нуждались в сильной государственной власти. Лишь невнимание султанского правительства к проблемам горожан обращало последних в силу, противодействующую властям. Чем явственнее проявлялась подобная тенденция, тем четче вырисовывались расхождения между основной массой городских жителей и местной верхушкой, стремившейся сохранять лояльность по отношению к Порте.
Сближение трудового населения городов с янычарами имело ярко выраженную асимметричность, поскольку этот процесс ставил в более выгодное положение мусульманских ремесленников и купцов по сравнению с немусульманскими. То обстоятельство, что мусульмане сумели потеснить своих коллег-христиан на ключевых позициях экономической жизни городов, наиболее явственно ощущалось в европейских провинциях империи. С одной стороны, это заставило наиболее богатую часть христианского населения искать новые возможности сотрудничества с правящей верхушкой посредством обращения в ислам и включения в господствующую этническую общность. С другой стороны, резко обострился религиозно-национальный конфликт, приведший во второй половине XVIII в. к массовым выступлениям на Балканах против османского господства, в частности к греческому восстанию 1770 г.
Изменившиеся условия, выдвинувшие иные критерии успеха, ускорили уход с политической арены военно-бюрократической элиты с ее идеалами безоговорочной преданности и верности султану. Ее место оспаривали новые группы внутри господствующего класса, не только противостоявшие друг другу, но и объективно единые в своих воззрениях и методах борьбы за
власть. На провинциальном уровне формируется группировка аянов, состоявшая из наиболее влиятельных и богатых представителей местного мусульманского населения. С ее образованием связано и появление могущественных династий деребеев в различных провинциях империи.
В XVIII столетии существенно расширились и масштабы проникновения аянов на высшие посты провинциальной администрации. В Османской империи, как и в других средневековых восточных деспотиях, богатство само по себе еще не гарантировало его обладателям высокого положения в обществе. Подобный статус обеспечивался прежде всего причастностью к системе публичной власти. Политическому возвышению провинциальных нотаблей помогло само султанское правительство,
381
рассчитывавшее с их помощью обуздать сепаратизм провинциальных наместников — бейлербеев и санджакбеев. Правители Стамбула, видимо, не осознавали необратимого характера перемен и потому рассматривали обращение за помощью к местной знати как временное и преходящее явление. Нежелание Порты допустить даже самых видных аянов в ряды правящей верхушки определялось тем, что для султанского правительства они оставались выразителями местных, а не общегосударственных интересов, представляли собой центробежные, а не центростремительные силы.
Собственные же устремления османских аянов явно не совпадали с замыслами Порты. Они рвались к власти, опираясь на собственные вооруженные отряды и свои финансовые возможности. В конце XVIII в. их притязания выглядели достаточно вескими: большая часть провинций Османской империи находилась под контролем. таких могущественных династов, как Али-паша Янинский, Осман-ага Пазвандоглу, Мустафа-паша Байрактар, Али-паша Джаникли, Сулейман-бей Чапаноглу, шейх Дагер. Своим возвышением они были обязаны не принадлежностью к сипахи или султанским рабам (капыкулу), а наличием земельных владений, денежного богатства и прочных местных связей.
На столичном уровне шел процесс складывания другой общности — стамбульской бюрократии, чему способствовало образование нового центра власти в результате выделения канцелярии великого везира из служб султанского двора и отделения дел, касавшихся османской династии, от государственных. С этим обстоятельством связано усиление роли великих везиров и их аппарата в решении основных вопросов внешней и внутренней политики империи, а также падение значимости традиционных источников пополнения рядов османской правящей элиты, в частности султанского двора. Подсчеты исследователей показывают, что в конце XVII — начале XVIII в. за счет лиц из султанского окружения заполнялось 26,3% вакансий в центральном аппарате и 38,5%
— губернаторов провинций4. Зато значительно возросло число претендентов, опиравшихся на поддержку влиятельных покровителей из числа везиров и пашей, а также на родственные связи. От султанских капыкулу новую группу внутри правящей верхушки отличала тенденция к карьере в рамках определенного ведомства. Так, в XVIII в. руководители наиболее специализированных ведомств — рейс-эфенди (управляющий канцелярией великого везира, ведавший внешними связями) и баш дефтердар (глава казначейства) — делали свою карьеру в рамках той службы, которую они в дальнейшем возглавляли. Соответствующие показатели в первом случае составили 81,8% (первая половина XVIII в.) и 72,2% (вторая половина XVIII в.), во втором — 85 и 85,7% соответственно. Для сравнения отметим, что для поста командующего флотом (капудан-паши) степень профессионализма оставалась низкой (35,3% в первой половине столетия и 56% во второй)5, что лишний раз демонстрирует отсталость османской армии и относительно низкий профессиональный уровень ее командного состава. Тенденция к ограничению деловых интересов какой-то одной сферой правительственного
382
аппарата создавала возможность специализации, накопления и передачи навыков и опыта, приобретенных за время службы. Таким образом, бюрократия XVIII в. может рассматриваться как социальная группа, переходная от военно-бюрократической элиты XV—XVI вв. к профессиональному чиновничеству XIX в.
При всех различиях между аянами и стамбульскими политиками, ведшими между собой жестокую борьбу за власть, можно определить и некоторые общие черты, которые их сближают. Одна из них
— страсть к наживе и личной выгоде, к накоплению богатства, в котором виделось верное средство для достижения и укрепления собственной власти. Английский дипломат Гренвиль, делясь своими наблюдениями за деятельностью Порты в 60-х годах XVIII в., отмечал: «Деньги — вот высший двигатель всех поступков этого продажного, непостоянного и плохо управляющего