языку. Появились суфийские трактаты, стихи и даже исторические сочинения, написанные на разговорном арабском языке.
Культурный подъем XVIII в. сопровождался некоторым ослаблением ксенофобии и религиозного фанатизма. Тем не менее антикатолические настроения османских гази и морисков продолжали жить, составляя основу как народного сознания, так и официальной идеологии. Апология ислама по-прежнему была нормой, определявшей интеллектуальную и духовную жизнь. Хотя в отличие от других арабских стран жители Туниса чаще выезжали за границу, они были обязаны соблюдать там максимальную осмотрительность и не терять своего мусульманского достоинства. По возвращении, писал французский наблюдатель, они не должны были восторгаться чужими странами и даже сравнивать их порядки, богатства и культуру с тунисской действительностью. В противном случае их ждали репутация плохих мусульман и даже обвинения в пособничестве иностранцам.
В сознании последующих поколений эпоха Хамуда-паши воспринималась как «золотой век» тунисской истории. Бурное развитие торговли, относительное благосостояние и мир внутри страны способствовали подъему производительных сил и национальной консолидации тунисского общества. Можно утверждать, что к началу XIX в. завершился довольно длительный процесс трансформации османского эялета в полунезависимое национальное государство. И даже последующие мятежи янычар существенно не изменили характер тунисской государственности. Правда на рубеже XIX в. хусейнидский Тунис сильно отставал от стран Запада и в лучшем случае «знал, пишет Л.Валенси, торговый капитализм и промышленность, соответствующую мануфактурной стадии в Европе».
ДЕЙСКИЙ АЛЖИР
Развитие Алжира в XVIII в. имело принципиально иной характер. Национально-регионалистские тенденции едва пробивали себе дорогу. Господствовало традиционное исламское сознание. Можно сказать, что наряду с Сирией Алжир был «самой османской» из всех арабских стран.
Вначале XVIII в. Алжир представал еще как могучая военно-крестьянская держава. Из 2,5 млн. населения 95% жили в сельской местности. Половина из них говорила на берберском языке, остальные — на арабском и лишь немногие — на турецком. В степях основную массу населения составляли кочевники, тесно связанные с горными крестьянскими районами. Немногочисленные города жили обособленно и даже по этническому составу отличались от сельской местности. В городах было много турок, ренегатов (европейцев, принявших ислам) и кулугли, т.е. алжирцев, родившихся от смешанных браков ренегатов и турок с местными алжирскими женщинами, а также евреев и «мавров» (так на-
431
зывали как коренных алжирских горожан, так и потомков андалусских беженцев, покинувших Испанию в XVI — начале XVII в.) Все эти группы жили обособленно, не смешиваясь между собой, нередко в отдельных кварталах. Городская жизнь, культура вообще, находилась в довольно жалком состоянии. Старинные культурные центры — Тлемсен, Константина, не говоря уже о Беджайе (Бужи), — пришли в полное запустение. Алжир — столица страны — представлял собой гарнизонный город. Это была крупнейшая морская крепость, средоточие арсеналов, казарм и правительственных учреждений. Упадок морской мощи повлек за собой упадок города. Численность населения г. Алжира, составлявшая в середине XVII в. около 100 тыс., упала до 50 тыс. в середине XVIII в. и 30 тыс. к 1830 г. В Константине в 1787 г. было 30 тыс. жителей, в Беджайе — 20 тыс., в Тлемсене — около 18 тыс.
Вся полнота власти находилась в руках армии. Она состояла из янычар, зуавов — наемной пехоты, вербовавшейся из горцев Кабилии, и спахиев (спаги) — турецкой и арабской конницы, находившейся на жалованье у государства. Артиллерия и некоторые пехотные части формировались из кулугли. Флот пополнялся в основном за счет ренегатов — выходцев из различных средиземноморских стран, преимущественно из восточного Средиземноморья. Внутри страны порядок поддерживался при помощи мохазни — военных контингентов, поставлявшихся военнослужилыми племенами махзен. Они находились непосредственно в распоряжении местных правителей, составляя их дайру («окружение»), или размещались в поле в особых лагерях, называвшихся змала. В случае войны производилась также мобилизация крестьянских ополчений.
ВXVIII в. Алжир мог выставить армию численностью до 100 тыс. человек. Из них 10—12 тыс. приходилось на очаг янычар — своего рода гвардию режима, его основную надежду и опору. Со времен Селима I (1512—1520) алжирский очаг пополнялся за счет добровольцев, вербовавшихся в Стамбуле. В большинстве своем это были выходцы из простого народа: портовые рабочие,
лодочники, сапожники, погонщики ослов — одним словом, как писал русский офицер М.Г.Коковцев, «самые левантские бездельники и ренегаты». Прибыв на место, они превращались, по словам Ш.-А.Жюльена, в «славных и великолепных сеньоров», не порывавших, однако, с портовыми привычками и жаргоном. В Алжире эти волонтеры священной войны образовывали замкнутую корпорацию, закрытую для местных жителей. Сыновья янычар, родившиеся в стране, наследовали их личное имущество, но не могли вступать в ряды очага. Вследствие этого в отличие от других арабских стран в Алжире янычарский очаг не подвергался арабизации и вплоть до французского завоевания в 1830 г. сохранял свой инонациональный характер.
Как борцы за веру, янычары пользовались многочисленными привилегиями. Они освобождались от налогов, имели собственный суд, получали регулярное жалованье и специальные продовольственные пайки — мясо, хлеб и другие продукты, отпускавшиеся им по сниженным ценам, не превышавшим так называемой себестоимости товаров. Йолдаши («товарищи»), как называли янычар, жили в казармах, отдельно от своих
432
семей, питались из общего котла, сами выбирали своих командиров, которые совместно с выборными от солдат образовывали войсковой диван, или совет. Важнейшие дела решались на войсковом круге. Среди янычар тщательно поддерживался культ боевого товарищества и взаимовыручки. Все их сознание было пронизано духом эгалитаризма и нетерпимости ко всему, что нарушало принципы равенства и братства.
Оскорбленное чувство справедливости вызывало немедленный отпор янычар. Их возмущение, нередко подогревавшееся винными парами или гашишем, в большинстве случаев выливалось в буйные мятежи. Один из них, в 1659 г., привел к установлению в Алжире власти войскового дивана. От его имени страной стали править янычарские командиры, или аги, избиравшиеся на два месяца без права переизбрания. Калейдоскопическая смена правителей и их некомпетентность полностью парализовали действенность власти. В 1672 г., после многих лет безначалия, восстание янычар и примкнувших к ним горожан покончило с этим режимом необузданной вольницы. По соглашению между повстанцами вся полнота власти была передана единоличному янычарскому правителю в лице дея, который должен был избираться войсковым советом и утверждаться населением. Полномочия турецкого паши превратились в пустую фикцию. Попытки Порты восстановить свою власть вызвали серьезное недовольство. В 1711 г. дей Али Чауш выслал из страны последнего наместника султана и отказался принимать нового пашу.
Таким образом, в 1711 г. Алжир стал фактически независимым государством. Хотя формально он продолжал считаться османской провинцией, на деле это никак не проявлялось. Алжир имел собственную армию, флот и администрацию, проводил самостоятельную внешнюю и внутреннюю политику, заключал международные трактаты. Сюзеренитет Порты, точнее, принадлежность Алжира к османскому дар улъ-ислам («земле ислама»), выражалась в основном в признании религиозного авторитета султана как главы всех мусульман. Его имя упоминалось в пятничной хутбе, чеканилось на монетах алжирского производства. Он назначал верховного кадия (кади алькудат), или шейх уль-ислама Алжира, принимал дары и посылал подарки алжирскому правительству, главным образом по случаю мусульманских праздников и знаменательных дат. Большинство современников воспринимало алжирское государство как республику. Дей выступал как своего рода пожизненный президент, избиравшийся без ограничения срока полномочий. Впрочем, выборы в Алжире, как и в других мусульманских странах, никогда не производились на основе большинства голосов. Требовалось единогласие, своего рода консенсус. Вследствие этого выборы превращались в длительную процедуру, которая продолжалась, как писал М.Г.Коковцев, «дотоле, пока все согласятся в наименовании себе начальника». Процедура сопровождалась закулисными сделками, подкупами и скандалами. Если достичь согласия не удавалось, то противоборствующие стороны выясняли отношения с помощью оружия. В большинстве случаев оно играло решающую роль. В 1672—1816 гг. из 25 деев 14 пришли к власти путем военного переворота. Правда, в XVIII в., после окончания периода смут
433
и междоусобиц, власть приобрела более стабильный характер. Из 10 деев, правивших страной в 1710—1798 гг., только трое пали жертвами переворотов. В остальных случаях выстрел из сигнальной пушки и подъем зеленого флага над Джениной (резиденцией правительства) в честь нового дея означали завершение более или менее регулярной процедуры, установленной «конституцией» 1672 г.
Система управления в дейском Алжире была точной копией османской. Дей, именовавшийся также султаном Алжира, в 1711 г. присвоил себе функции бейлербея, или паши, — официального
представителя Порты (и таким образом выступал одновременно как глава государства и правительства). Свои полномочия он осуществлял совместно с диваном (правительственный совет), в состав которого входило около 60 человек, в том числе все наиболее видные военные и гражданские сановники, а также представители духовенства во главе с шейх уль-исламом. Самыми важными считались посты хазнаджи (канцлера казначейства), который ведал государственной казной и замещал дея в случае отсутствия или болезни, ага аль-араб (командующего сухопутными войсками) и укиль аль-хардж (главы алжирского адмиралтейства), ведавшего также внешней торговлей и иностранными делами. За ними шла череда руководителей отдельных ведомств и канцелярий. Несколько сот секретарей (ходжа) вели делопроизводство, в котором использовался арабский литературный язык, реже (особенно в переписке с Портой) — турецкий. Все указы (дахиры, или ираде) и другие решения правительства должны были основываться на шариате, изобиловали цитатами из Корана и сунны пророка и вступали в силу только после их обнародования шейх уль-исламом.
Как глава шариатского государства, дей должен был воплощать все добродетели ислама. Он выступал как главный хранитель османской аутентичности и янычарских традиций. С воцарением в Дженине он уже не принадлежал себе, жил отдельно от семьи и занимался только государственными делами. Его день был строго расписан. За каждым шагом правителя бдительно следили его сулаши и чауши. Заняв самый высокий пост в государстве, дей продолжал считаться рядовым членом янычарского очага и как таковой получал жалованье и паек простого янычара. Все остальные доходы (бакшиш при назначении сановников, подношения от подчиненных и подарки от иностранных консулов), строго говоря, были незаконны. До поры до времени на это закрывали глаза, но в нужный момент могли поставить в вину как злостное нарушение законности.
Осуществление функций дея было сопряжено с постоянной опасностью. На каждом шагу его подстерегали ловушки, расставленные клеветой и завистью. Любой промах мог стоить жизни. «Буйство злонравных янычар, — писал М.Г.Коковцев, — не оставляет ему ни одной минуты спокойной; он беспрестанно трепещет и боится; рассылает повсюду лазутчиков для разведывания заговоров и вымышляет способы к пресечению оных». Это чувство страха, говорил Ш.-А.Жюльен, толкало самых добрых деев на самые бесчеловечные поступки. По малейшему подозрению, даже простому доносу людей хватали и подвергали мучительным
434
пыткам. За «измену» сажали на кол или на длинные железные крюки, крепившиеся к крепостной стене, на которых несчастные висели до наступления смерти, иногда по пять-шесть суток. Христиан и евреев, уличенных в деятельности против ислама, сжигали на костре.
Аналогичный характер имела власть на местах. Алжир делился на четыре санджака, или бейлика, как они обычно именуются в современной историографии. Один из них, по османской традиции, находился под непосредственным управлением бейлербея, функции которого с 1711 г. исполнял дей. Его бейлик назывался Дар ас-султан («Земля правителя») и включал Митиджу с прилегающими к столице районами побережья. Наиболее крупным и богатым был Восточный бейлик со столицей в г. Константине. Далее шли Южный бейлик (или Титтери) со столицей в небольшом местечке Медея и Западный, столица которого переносилась из Маскары в Тлемсен, затем в Оран (с 1792 г.).
Единого государственного аппарата не существовало. Страна была сильно децентрализована и фактически являлась конгломератом автономных полугосударственных образований. Каждый бейлик имел собственную казну, вооруженные силы и свое правительство во главе с беем, назначавшимся диваном Алжира. Бей управлял своими землями совместно с местным диваном, в состав которого входили халифа (заместитель бея), ага (командующий войсками), хазнадар (казначей), представители духовенства и другие сановники. Бейлики делились на столь же автономные утаны во главе с каидами, объединявшими под своим началом конфедерации племен и крестьянских общин. Как и в других частях Османской империи, в Алжире не было низового звена государственного аппарата. Все общины и племена пользовались полным самоуправлением, и никто не имел права вмешиваться в их внутреннюю жизнь. Они сами избирали своих шейхов и других должностных лиц, входивших в состав общинного совета, или джемаа (в Кабилии —
таджемайт).
При слабости государственного аппарата особое значение приобретали неформальные структуры власти. В основном они сложились на рубеже XVII—XVIII вв. и сразу же оказались под контролем еврейских мафиозных кланов. Еще со времен османского завоевания представители
еврейской общины выступали в качестве административно-хозяйственных агентов государства, брали откупа и подряды. Одновременно они являлись кредиторами и доверенными лицами алжирских правителей. Выдвиженцы очага были, как правило, невежественны, зачастую просто неграмотны и при принятии важных решений, особенно финансово-экономического характера, были вынуждены полагаться на своих личных советников. Еврейские мафиози пользовались этим без всякого стеснения. Помимо высоких покровителей они имели разветвленную систему связей. Повсюду у них были осведомители, клиенты и субклиенты. Действуя из-за кулис, патроны мафиозных кланов играли решающую роль при назначении беев и других важных сановников, определяли основные направления внешней и внутренней политики. Влияние мафиозных кланов непрерывно росло, и к концу XVIII в. они стали, по существу, теневым правительством Алжира. Их главари, в частности Нефтали Буснаш и
435
его внук, носивший то же имя, а также Иосиф Бакри, превратились, по словам А. де Граммона, в «подлинных королей Алжира».
Вцелом своеобразие господствующего класса вытекало из характера собственности. В Алжире не было помещиков и крупных землевладельцев. В частной собственности находились только сады и огородные участки (фахс). Земли хауш («обнесенные забором») в окрестностях столицы были не поместьями, а скорее «дачами», принадлежавшими высшим сановникам, пока они стояли у власти. Все остальные земли — леса, пастбища и поля — считались достоянием уммы и находились в коллективном пользовании крестьянских общин и племен. В городах большинство недвижимости являлось хабусом (вакфом). Арсеналы и пороховые заводы, рудники, карьеры и мельницы находились в исключительной собственности казны. Торговля и цеховое ремесло жестко регламентировались. Строго соблюдалась система твердых цен-нормативов («максимумы»). Внешняя торговля являлась монополией правительства. Начальники, писал М.Г.Коковцев, «насильно» забирали у своих подданных «за малую цену» зерно, масло, шерсть и перепродавали их иностранным купцам с «немалым выигрышем для себя».
Вусловиях господства монополий и общественного характера собственности правящие классы не претендовали на владельческие права, тем более на права собственности. Их богатство и материальное могущество проистекали из права распоряжения. Они управляли казенными и вакуфными имуществами, брали на откуп (лезма) налоги и другие сборы. За это им полагались определенные отчисления. Но основной формой реализации их права распоряжения были незаконные поборы в виде хищений и взяток. Вполне возможно, что к концу XVIII в. сложилась негласная система регламентации этих доходов. Во всяком случае, их капитализация составляла продажную цену должностей, которыми чуть ли не в открытую торговало алжирское начальство. Деньги и товарообмен имели второстепенное значение. Хозяйство страны носило натуральный характер. По сравнению с Тунисом население Алжира казалось более бедным и, по свидетельству М.Г.Коковцева, выглядело «весьма убого». Это можно объяснить как господством шариатской морали, побуждавшей алжирцев скрывать свой достаток, так и низким развитием потребностей. Иначе трудно понять, почему источники XVIII в. обычно говорят об относительной зажиточности населения, в частности крестьянства. Оно, видимо, было вполне удовлетворено своим положением. Власти не вмешивались в его жизнь, да и фискальные изъятия были невелики. Из всех османских провинций в Алжире были самые низкие налоги. В среднем они не превышали 2% доходов крестьянского хозяйства.
Если не считать первой четверти XVIII в., то экономическое положение Алжира было достаточно стабильным. Невероятный голод 1716— 1722 гг., когда на базарах, как говорили, торговали человечьим мясом, был сравнительно быстро забыт, и в памяти последующих поколений XVIII век, особенно его вторая половина, остался как время процветания и достатка. Лишь изредка, раз в 10—15 лет, ровное течение жизни нару-
436
шалось нашествиями саранчи, засухой и голодом, нередко сопровождавшимися эпидемиями чумы.
В годы народных бедствий в некоторых районах отмечались волнения среди жителей. В остальном внутреннее положение отличалось исключительным равновесием. Интриги, заговоры и казни практически не выходили за пределы правящих кругов. Лишь в 1754 г. страну потрясли два военных переворота. 11 декабря заговорщики во главе с Узун Али, албанцем по происхождению, убили Мухаммеда бен Бакра, чуть ли не единственного дея Алжира, владевшего грамотой, и, в свою очередь, пали жертвой кровавой расправы. Страшная резня в Дженине продолжалась
несколько часов. Молва говорила о пяти деях, возведенных в этот день на престол и тут же убитых.
Алжир являлся одной из самых закрытых стран османского мира. У него не было даже собственного торгово-пассажирского флота. Если не считать паломничества в Мекку, то подданные деев никуда не выезжали. Европейские консулы и купцы практически не имели контактов за пределами официальных кругов. В интеллектуальной жизни царил застой. Инерция, догматизм и ксенофобия определяли духовный климат страны. Мечеть была единственным прибежищем, где еще теплились очаги традиционной мусульманской образованности. Господствующий класс был полностью денационализирован. В верхах наибольшим влиянием пользовались турки и другие выходцы с Востока, а также кабилы и евреи. Их объединяли корысть и общая приверженность старине. Новых веяний, в той или иной степени охвативших большинство арабских стран, в Алжире практически не ощущалось. Едва заметные ростки национального партикуляризма пробивались лишь в старых культурных центрах, главным образом в Тлемсене. Именно здесь жили наиболее известные суфии и поэты, писавшие на мальхуне — алжирском диалекте арабского языка. Своим творчеством они пробуждали интерес к алжирской истории, к языку и обычаям народа. Наиболее ярко эти мотивы звучали в поэзии Бен Мсайаба (ум. в 1768 г.), который воспевал былое величие Тлемсена и призывал возродить его славу.
Наибольший отклик национально-партикуляристские настроения находили среди кулугли, особенно среди военных. Они чувствовали за собой поддержку горожан и составляли основную силу оппозиции. В январе 1746 г. кулугли подняли восстание в Тлемсене. На первых порах им сопутствовал успех. Повстанцам удалось изгнать бея, захватить город и провозгласить восстановление независимости тлемсенского государства, существовавшего здесь до османского завоевания. Однако войскам дея Кючук Ибрахима (1745—1748) удалось сравнительно быстро подавить восстание. В ходе расследования были установлены связи повстанцев с кулугли г. Алжира и других районов. Начались массовые казни. При Мухаммеде бен Бакре (1748—1754) и Али Мельмули (Баба Али, 1754— 1766) было подавлено еще несколько военных мятежей, в частности в г. Алжире (1750 г.) и Тенесе (1755 г.), а также два крупных восстания христианских рабов (в 1752 и 1763 гг.).
437
Не менее серьезную опасность представляли восстания в Кабилии в 1754—1758 и 1767—1769 гг. Они отражали общий подъем борьбы за местные интересы, тесно связанный с активизацией религиозно-дервиш-ских братств (тарикатов). В XVIII в. «братья» (ихваны), или марабуты, резко оживили свою деятельность. Создавались новые братства. В их проповедях находили отражение чаяния наиболее широких слоев алжирского населения, в частности их неосознанный протест против дейского режима. В форме мюридизма (послушничества) марабуты создавали параллельные структуры власти, в какой-то мере осуществлявшие функции национальногосударственной интеграции. Наибольшую известность получили братства рахманийа, созданное
вКабилии Мухаммедом аль-Гуштули (ум. в 1793 г.), деркауа — ветвь шазилийи, выделившаяся в начале XVIII в. в особый орден, и тиджанийа, основанная Ахмедом ат-Тиджани (1737—1815) с центром в Айн-Махди (к западу от Лагуата). В западной части Алжира большим влиянием пользовались также марабуты тайибийи и кадирийи. Успехи «братьев» означали постепенную утрату режимом живой связи с населением и в конечном счете вели к изоляции правящей верхушки.
Одновременно началось ослабление военной мощи Алжира, особенно на море. На суше алжирцы
втечение всего XVIII века продолжали одерживать победы. Они трижды разгромили войска марокканского султана Мулай Исмаила (1672—1727) и надолго отбили желание у марокканцев вмешиваться во внутренние дела Алжира. В 1705—1756 гг. алжирские войска четыре раза вторгались в Тунис и в конце концов навязали ему свой сюзеренитет. В Европе наибольшее впечатление производили победы Алжира над испанскими войсками. В 1708 г. алжирцы взяли Оран, и хотя испанцы вернули его в 1732 г., бои шли почти без перерыва в течение 60 лет. Испанский гарнизон находился в состоянии постоянной блокады и служил неиссякаемым источником рабов для алжирской казны.
В 1775 г. испанцы предприняли крупную экспедицию. Под защитой 44 военных кораблей к берегам Алжира отправилась армада из 344 транспортных судов с 22,6 тыс. человек на борту под командованием О'Рейли, фаворита короля Карла III. 8 июля под стенами столицы войска дея Мухаммеда бен Османа (1766—1791), стяжавшего в тот день славу национального героя, окружили и