Материал: Том 3. Восток на рубеже средневековья и Нового времени

Макао (с 1550 г.) и Кантоне (с 1757 г.) сам определял цены и количество товаров, отпускаемых «заморским варварам». Сходная ситуация существовала в мусульманских странах. Кадии выдавали экспортные лицензии,

646

осуществляли надзор или вообще запрещали вывоз тех или иных товаров. Без их разрешения иностранные суда не могли покидать мусульманские порты. Лишь в порядке особой милости султаны предоставляли своим европейским союзникам более благоприятный режим торговли

— так называемый режим капитуляций (букв, перечень «глав», «статей»). В соответствии с ним европейским купцам позволялось селиться в особых кварталах некоторых османских городов и заниматься там торговыми операциями при соблюдении установленных правил.

Жесткие условия торговли не были случайным капризом восточных владык. Это была борьба, меры защиты. В правящих кругах Востока довольно рано осознали опасность торговой экспансии Европы. Около 1580 г. автор «Тарих аль-Хинд аль-Гарби» («История Вест-Индии») предупреждал Мурада III об угрозе, нависшей над мусульманской торговлей вследствие появления европейцев на берегах Америки, Индии и Персидского залива. Б.Льюис нашел на полях этой рукописи пометки, которые в 1625 г. сделал некто Омер Талиб: «Теперь европейцы открыли для себя весь мир; они всюду посылают свои корабли... Раньше товары из Индии, Синда и Китая обычно прибывали в Суэц и распространялись мусульманами по всему миру. Теперь же эти товары перевозятся на португальских, голландских и английских судах во Франгистан (страну франков. — Н.И.) и отсюда распространяются по всему свету...

Османская держава должна захватить берега Йемена и торговлю, идущую этим путем; иначе европейцы в скором времени установят свою власть над землями ислама».

После Лепанто (1571 г.) и Вены (1683 г.) военные победы отошли в область истории. Бороться с европейским флотом, «захватывать» берега и торговлю было уже невозможно. Океан стал продолжением Европы. Тем не менее правители Востока пытались отстоять свои прежние позиции, действуя всеми доступными им средствами, прежде всего мерами внеэкономического принуждения, запретами и контролем. При этом ни одно правительство Востока не проявило ни достаточной гибкости, ни дальновидности, чтобы приспособить свою политику к изменяющейся ситуации в мировой торговле. Более того, ни одно из них не устояло перед искушением до конца использовать положение единственных производителей и поставщиков. Все они проводили политику монопольно высоких цен и запрещали свободную торговлю. Однако вместо закрепления исторически сложившихся преимуществ это привело к прямо противоположным результатам.

Малая доступность и дороговизна восточных товаров стимулировали их производство в Европе, а затем и в других частях света, оказавшихся под контролем европейцев. На мировом рынке один за другим начали появляться альтернативные поставщики, которые стали производить восточные товары лучше и по более низким ценам. Тенденция была не нова, но с каждым годом приобретала все большее значение. Бумагу изобрели в Китае; в VIII—X вв. ее производство наладили в мусульманских странах, в XII в. — в Испании, в XIII в. — в Италии. В XV в. Европа начала экспортировать бумагу на Восток. Такая же судьба у сирий-

647

ского стекла, шелковых тканей, огнестрельного оружия и многого другого. Пушки были изобретены в Китае и впервые применены монголами при завоевании Сунской империи (1251—1279). Но уже в начале XVI в., по мнению одного китайского чиновника, португальские пушки были значительно совершеннее и наносили более тяжелый урон, чем китайские.

Более того, в результате монополизации производства и сбыта страны Востока утратили даже те преимущества, которые вытекали из чисто природного фактора: более высокого плодородия почв, теплого климата и т.п. В XVI в. бразильский сахар вытеснил с европейских рынков сахар из Сирии и Египта, «балтийская» пшеница — зерно из арабских стран. К концу XVII в. арабский лен, хлопок и рис утратили свое значение как экспортные культуры и даже на внутреннем рынке были потеснены импортом. Кофе и чай европейских плантаторов подорвали монополию Южной Аравии и Китая. В XVIII в. сахар, кофе и рис из Вест-Индии почти полностью заменили на Ближнем Востоке продукцию местного производства. Постепенное нарастание этих тенденций, действовавших по крайней мере с эпохи Крестовых

походов, имело необратимые последствия. В конечном счете оно привело к коренному изменению в характере и структуре европейско-азиатской торговли, которая к концу XVIII в. приобрела все наиболее типичные черты «периферийное™». И этому в немалой степени содействовали сами восточные правители. В погоне за монопольно высокими прибылями, за европейским золотом и серебром они растеряли преимущества, созданные историей и природой, утратили положение ведущих производителей и в конце концов уступили свои позиции на мировом рынке альтернативным поставщикам. Другими словами, Восток проиграл в экономическом соревновании, как он потерпел поражение в открытом военнополитическом противостоянии Западу.

В настоящее время большинство историков придерживаются концепции «опережающего развития» Европы. С этой точки зрения отставание Востока было относительным. Его можно представить себе лишь на фоне европейской жизни, по контрасту с Западом. К концу XVIII в. Европа как бы оставила позади страны Востока, в развитии которых не произошло и не происходило никаких принципиальных изменений. Никаких катаклизмов не было. И лишь в сравнении с Западом Восток действительно стал восприниматься как резерват отсталости и застоя.

Феномен отставания Востока требует дальнейшего изучения. Но уже сейчас ясно, что, за исключением отдельных стран, в целом на Востоке не было абсолютного хозяйственного регресса. Даже темпы экономического развития принципиально не отличались от того, что было в Европе. Если обратиться к динамике демографического роста как суммарному отражению экономического развития, то перед нами предстает следующая картина (оценки Мак-Эйведи и Джонса):

648

После Вестфальского мира население Европы возросло в 1650— 1800 гг. на 71%. В Китае за это время оно увеличилось на 146%, в Индии — на 27%. В начале XVIII в. Китай, а затем и Европа догнали Индию в экономическом отношении, где после беспрецедентного подъема 1526—1605 гг. наблюдалось постепенное замедление темпов хозяйственного развития. Такой же понижательный характер в XVI—XVIII вв. имела динамика экономического и демографического роста в Японии, которая тем не менее не застыла на мертвой точке. И лишь в ареале арабо-мусульманской цивилизации по-прежнему отмечался упадок производства, сопровождавшийся сокращением численности населения. Эта тенденция, прерванная было в 1500—1580 гг., в XVII в. набрала новую силу и предопределила дальнейший хозяйственный регресс мусульманских стран, несколько смягченный в середине XVIII в.

Всфере духовной жизни Востока также не произошло никаких принципиальных изменений. Если не считать элитарных форм, то нигде, даже в мусульманском мире, не было упадка культуры. Она продолжала развиваться в русле традиционных ценностей. Сравнительно высоким был уровень элементарной грамотности, школьного образования и традиционных знаний. По-прежнему интенсивной была религиозная жизнь. В периоды мира и социальной стабильности повсюду наблюдался достаточно высокий уровень морали и нормативного поведения. Единственное, что в исторической ретроспективе может быть отнесено к элементам культурного застоя или даже отставания, — это сохранение традиционного характера культуры и ее самобытности, другими словами, отсутствие инноваций, сопоставимых с интеллектуальными и культурными достижениями Европы, выявившей в этот период безусловное превосходство своих традиционных ценностей и социально-политических институтов.

Внастоящее время большинство историков согласны с тем, что ключ к процветанию Европы, к знаменитому «европейскому чуду» XVI— XVII вв., находится в самой Европе. При этом очень

многие историки, особенно приверженцы «европоцентристских» концепций однолинейного прогрессивного («линеарного») развития, в частности историки-марксисты, связывают подъем Европы с возникновением и утверждением капитализма, а представители сталинской школы — даже с совершением «буржуазных революций», которые якобы сметали все препоны на

i 649

пути капитализма, упраздняли силой старые порядки в области производственных отношений, тем самым «отменяли» крепостничество и утверждали новый буржуазный строй, открывавший простор для дальнейшего развития производительных сил.

Действительно, в XVI—XVIII вв. на Востоке не было ни «буржуазных революций», ни «вызревания» капиталистических отношений в недрах «крепостничества». Возникает вопрос: почему? Ведь Восток в это время не был отсталым регионом, а в средние века значительно превосходил Европу в технико-экономическом отношении. Почему же Запад, а не Восток стал колыбелью более «прогрессивного» способа производства? Ведь по логике исторического материализма, требующего для перехода к более высокой «формации» наиболее полного развития производительных сил в недрах старого общества, именно Восток был наиболее подходящим регионом для возникновения буржуазно-капиталистических отношений. Именно Восток, прежде всего Индия и Китай, имел до середины XVIII в. более высокий уровень экономического развития, более развитую систему товарно-денежных отношений и более глубокие традиции торговли и ростовщичества. Наконец, здесь были огромные массы обезземеленных, пролетаризированных людей, а также крупные денежные накопления, аккумулированные в виде несметных сокровищ. Исходя из подобного рода показателей, особенно связанных с ростом торгово-ростовщического капитала, некоторые советские историки-востоковеды действительно находили на Востоке «предбуржуазные» или «раннебуржуазные» отношения, рассматривая их как эмбрион самозарождающегося вселенского капитализма. Индийские историки-марксисты И.Хабиб и Х.Алави, отмечая довольно быстрое развитие в Индии начиная с XIII в. товарно-денежных отношений, проникновение торгового капитала в сферу ремесленного производства, применение наемного труда, ориентацию ремесла на внешний рынок и удовлетворение потребностей городского населения, имели отнюдь не меньше оснований рассматривать эти явления как предпосылки «автономного капиталистического развития» и даже как начальную ступень «капиталистической трансформации» общества.

Решающее значение при этом марксизм отводил развитию производительных сил, прежде всего орудий и средств производства. Исторический материализм рассматривает их как основное условие, подготавливающее, помимо воли людей, переворот во всей системе производственных отношений. В соответствии с этим почти все историки-марксисты уделяют самое пристальное внимание научно-техническим инновациям Европы, в первую очередь открытиям и изобретениям эпохи Возрождения. Но ведь Европа не была здесь исключением. Она отнюдь не имела монополии на естественнонаучные знания и технический прогресс. Историки не без иронии отмечают, что «порох, компас, книгопечатание, по словам К.Маркса, три великих изобретения, предваряющие буржуазное общество», были сделаны в Китае. Сотни других новинок, включая механические часы и ряд металлургических технологий, в частности изготовление вольфрамовой стали (освоенное в Европе только в XIX в.), обязаны сво-

650

им рождением тому же Китаю и в немалой степени стимулировали рост европейского экономического шпионажа. В первой половине XV в. эскадры Чжэн Хэ и Генриха Мореплавателя практически одновременно двинулись на освоение африканских берегов. Да и научно-технические инновации самой Европы не были чем-то неведомым Востоку. В 1485 г. султан Баязид II уже запретил книгопечатание (по европейской технологии) на арабском, турецком и персидском языках. В 1513 г. Пири Рейс составил «Карту семи морей». Помимо арабских источников он использовал карту Колумба 1498 г. и португальские лоции Индийского океана, пометив при этом контуры Южнополярного материка, который тогда был неизвестен европейцам, В 1580 г. янычары разрушили обсервацию в Галате (район Стамбула), оснащенную примерно такими же инструментами, какие были в обсерватории Тихо Браге, считавшейся лучшей в Европе. В 1685 г. в Дамаске появилось сочинение, содержащее подробное изложение гелиоцентрической системы Коперника. Все эти знания и технические новинки не оказали никакого влияния на социально-экономическое развитие Востока. Более того, они отторгались восточным обществом. К концу XVI в., например, прекратили существование мануфактуры, которые были построены в Сирии и Палестине с использованием в качестве двигателя водяного колеса — технологии, завезенной из Северной

Испании. Такая же судьба постигла фарфоровые мануфактуры Египта, копировавшие китайские образцы. Никакого капитализма не возникло также в результате развития торговли и ману- фактурно-ремесленного производства. Ни в могольской Индии, ни в Китае бурный рост товарноденежных отношений, торгового капитала и ростовщичества, не говоря уже о развитии различных форм частного присвоения (и даже владения), не порождал «ничего, — как остроумно заметил К.Маркс, — кроме экономического упадка и политической коррупции».

Да и в самой Европе не капитализм с его культом денег, не господство буржуазии, тем более не «буржуазные революции» были причиной «европейского чуда» XVI—XVII вв. Не купцы и не ростовщики-банкиры изменили лицо Запада, раскрыли его интеллектуальный и художественный потенциал. Не они произвели революцию сознания, которая преобразила Запад в эпоху Возрождения и привела к созданию индивидуализированного общества, рационально перестроенного на принципах свободы. Сам капитализм как система свободной рыночной экономики был следствием тех перемен, которые произошли в Европе на рубеже Нового времени.. Еще в 1973 г. Д.Норт в своем «Подъеме западного мира» отмечал, что научно-технические инновации, рыночные структуры, просвещение, накопление капитала и т.п. были не причиной подъема, а самим подъемом, его проявлением в различных сферах экономической и социальной жизни. Таким образом, капитализм был одним из результатов прогресса Запада, раскрытием в области экономики тех потенций, которые заключались в его социальных и духовных ценностях. Это был чисто западный способ производства. Он вытекал из самого характера социальных структур, присущих Европе с глубокой древности (см. гл. 2).

651

В эпоху средневековья, особенно в XI—XIV вв., под влиянием католической церкви и рыцарства эти ценности получили дальнейшее развитие, приведя к возникновению новой этики и морали. В сфере хозяйственной жизни особое значение имело введение обязательной исповеди, а также претворение на практике принципов «трудолюбия» («industria» богословских трактатов), воспринимавшегося как своего рода религиозная аскеза. Труд стал самоцелью. Из проклятия, удела слуг и рабов он стал высшим религиозно-нравственным идеалом. Концепция труда как долга перед собой и перед богом, сама идея «соработничества», рационализация всякой деятельности в сочетании с развитием правового сознания, самоконтроля и личной ответственности создали на Западе ту социально-нравственную атмосферу, которую М.Вебер не совсем удачно определил как «дух капитализма».

Религиозно-нравственные идеалы Востока имели прямо противоположный характер. Аскеза связывалась прежде всего с уходом от мира. В миру же господствовали коллективистские начала, которые, как уже отмечалось, лежали в основе всех цивилизаций Востока. Более того, большинству из них была присуща установка на равенство и социальную справедливость. Соответственно в системе приоритетов преобладали распределительное начало, ориентация на уравнительное и гарантированное удовлетворение материальных потребностей, связанное не с индивидуальными, а с коллективными усилиями.

Отсюда вытекало отношение к труду. При всех различиях в его культуре и религиознонравственной основе он нигде на Востоке не являлся самоцелью, не имел того глубоко личного и в идеале нестяжательного характера, который он приобрел в странах Запада. Во всех цивилизациях Востока труд представал прежде всего как источник благосостояния и имел общественное значение. Труд одного был трудом для всех, и в идеале все трудились как один. На практике это порождало стремление «не переработать за другого», в лучшем случае быть наравне с другими. Нигде на Востоке человек не отвечал перед собой за результаты своего труда, всегда — перед обществом, кастой или кланом. Соответственно нигде не сложилось той социально-нравственной атмосферы, той культуры духа, в лоне которой происходило экономическое развитие Запада, непротиворечиво совмещавшееся с рациональным расчетом и даже меркантильностью. Экономические же структуры, сложившиеся в различных цивилизациях Востока, были абсолютно несовместимы с развитием свободной рыночной экономики. Отсутствие таких фундаментальных институтов, как собственность и свобода, отрицание ценности индивида и его стремлений, зависимость человека и его деятельности от коллектива — все это не давало иных альтернатив, кроме нерыночных форм организации труда. С развитием капитализма были несовместимы также экономические взгляды восточных правителей, исходивших, по определению А.Смита, из «земледельческих систем политической экономии». Все они считали физический труд, прежде всего в сельском хозяйстве, единственным источником вновь производимого продукта, а крестьян

— единственными кормильцами общества.

652

Наконец, возникновению свободных рыночных отношений препятствовала сама политика восточных правительств. При всех различиях идеологического порядка все они считали необходимым вмешательство государства в хозяйственную деятельность людей и концентрацию богатства в руках казны. Их основной заботой была проблема учета, распределения и перераспределения — одним словом, механизм редистрибуции. Помимо прочего, он открывал перед правящими классами поистине неограниченные возможности для собственного обогащения, к тому же не отягощенного ни личной ответственностью, ни императивами морального порядка. Невероятно, но факт: по утверждению О.И.Сенковского (1800—1858) со ссылкой на «знатоков дела», в цинском Китае начальники и их подчиненные расхищали не менее 60—70% казенных денег, в Османской империи — и того больше, 75%. Восток шел своим путем. Он не повторял и не собирался повторять путь развития Запада. На протяжении всего периода он отстаивал свои идеалы, противопоставляя их социальным и духовным ценностям Европы. В его общественном сознании, по крайней мере на официальном уровне, Запад неизменно представал как царство зла, как очаг тьмы и рабства. Люди Запада — все эти «папежники» и «заморские дьяволы» — олицетворяли самые мрачные силы сатаны, являлись носителями грубых материалистических инстинктов, были бездуховны, морально распущенны и нечистоплотны.

Ненависть к Западу пронизывала всю полемическую литературу Востока. Власти и официальная пропаганда на корню пресекали всякий интерес к Западу. Заимствование европейского опыта изображалось как смертельная опасность, как «путь, — если верить „Отеческому наставлению" одного из иерархов восточной церкви, — ведущий к обнищанию, убийствам, хищениям, всякому несчастию». Населению внушалось, что само общение с людьми Запада опасно. Есть с ними из одного блюда не следует, утверждали поборники традиционных устоев, ибо одно это грозило заразой и скверной.

Правители Востока всячески препятствовали проникновению западных идей. Они отчетливо сознавали, что распространение европейских представлений грозило опрокинуть все здание традиционного общества. Наиболее опасными, по мнению властей, — даже более опасными, чем купцы и завоеватели, — были католические миссионеры, сознательно занимавшиеся «экспортом» западноевропейской цивилизации. Повсюду на Востоке деятельность миссионеров вызывала негативную реакцию, в случае успеха — просто запрещалась, как это произошло в Японии (1587 г.) и некоторых других странах Дальнего Востока. В цинском Китае ко всем религиям относились терпимо, но не к христианству. В Османской империи ни одна конфессия не подвергалась гонениям, за исключением римско-католической церкви. В XVII в. Япония, Китай, Сиам были закрыты для иностранцев, в других странах контакты с ними строго контролировались. До 1793 г. азиатские государства не имели постоянных посольств в Европе, ни один житель Востока не выезжал на Запад в частное путешествие.

653

Лишь очевидное неравенство сил вынудило Восток изменить .позицию. От противостояния и изоляции он перешел к постепенному открытию цивилизационных границ. Более того, сознание «отсталости» породило стремление «догнать» Европу, прежде всего в наиболее осязаемых, а главное, сознаваемых областях западного превосходства. В XVIII в. такой областью являлось военное дело. И не случайно все правители Востока начинали «догонять» Европу с реорганизации своих вооруженных сил. При этом они проявляли интерес исключительно к материальным достижениям западноевропейской цивилизации, в первую очередь к технике и естественнонаучным знаниям.

Но даже такой односторонний интерес пробил первую брешь в культурно-историческом сознании Востока и заложил основы процесса европеизации и реформ. Начавшись в России и Турции, он постепенно стал распространяться на другие страны, прежде всего лимитрофные и приморские районы, находившиеся в более близком контакте с Европой и ее колониальными анклавами.

Это был переломный момент, означавший вольное или невольное признание странами Востока превосходства западноевропейской цивилизации и в целом роли Запада как гегемона новой, моноцентрической системы мира.