районов к потребителю.
Хонда также считал необходимым, чтобы правительство покровительствовало ремесленникам, поскольку такая политика способствовала бы обращению денег и увеличению экспортной продукции. Он мечтал о такой Японии, которая вывозила бы готовые изделия на своих судах. Хонда приветствовал время, когда японские корабли посещали страны
638
Юго-Восточной Азии, и был противником закрытия страны, что погубило торговое мореплавание Японии.
Первым шагом к возобновлению внешней торговли Хонда считал налаживание торговых связей с Россией. «Надлежит точно определить, — писал Хонда, — места на Итурупе и Кунашире, где бы японскими товарами торговали в обмен на русские. Так установятся мирные торговые отношения, которые помогут нам лучше узнать русский народ и его страну, что, несомненно, сослужит нам пользу, поскольку Япония стоит на месте, в то время как Россия стремится вперед». Обосновывая необходимость колонизации о-ва Хоккайдо (Эдзо — наименование того времени), Хонда в 1792 г. писал: «Япония получит земли, где преступники смогут жить и заниматься полезным трудом, рудники обогатят страну ценными металлами, земля, распаханная и обработанная, даст обильные урожаи зерна, которые спасут от голода Японию в случае недорода; лес, растущий в Эдзо, может быть использован для строительства кораблей».
Хонда Тосиаки был прагматиком меркантилистского толка, интересовавшимся прежде всего пользой проводимых мероприятий, не безразличным к морально-этическим вопросам, поборником научных знаний. В памфлете 1798 г. «Сказание о западных странах» Хонда подтверждал истинность теории Коперника о вращении Земли вокруг Солнца, ратуя за развитие астрономических, географических и навигационных знаний, необходимых для морской страны Японии, подчеркивал обусловленную буддизмом отсталость страны в просвещении, науке, насущную необходимость усвоения достижений западного естествознания.
Глава 38
УПАДОК ВОСТОКА И ПЕРЕХОД МИРОВОЙ ГЕГЕМОНИИ
К СТРАНАМ ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ
В конце XVII в. военная конфронтация ислама и западного христианства закончилась поражением мусульманского мира. Сражение под Веной 12 сентября 1683 г. и Карловицкий мир 1699 г. означали не только прекращение османской экспансии в Европе. Это был отказ ислама от претензий на мировое господство. В глобальном противостоянии двух миров (см. гл. 2) победителем вышел Запад. Это в решающей степени предопределило дальнейший ход мировой истории. Весь второй период Нового времени (1683—1918) проходил под знаком бесспорного интеллектуального, военно-технического и культурного превосходства Запада. Его социальные и духовные ценности, его стиль жизни приобрели всеобщее значение, став образцовой моделью «цивилизации», своего рода эталоном, на который начали равняться во всех частях земного шара. Переломным моментом, отметившим переход мировой гегемонии к странам Западной Европы, были годы 1683—1739. С наибольшей очевидностью это проявилось в области военного дела. До этого времени Запад не имел явного военного преимущества. Как уже отмечалось, по крайней мере до 1683 г. в Европе существовал стратегический паритет Восток—Запад; при этом лучшие армии Европы находились в состоянии обороны, отбиваясь от угрозы военного нашествия с Востока. В Азии у европейцев также не было уверенности в своем превосходстве. Они всячески избегали сколько-нибудь значительных столкновений с армиями Китая и могольской Индии. И дело не только в отдаленности этих стран от Европы. В отличие от Америки европейцы воздерживались здесь от крупных колониальных завоеваний. В течение двух с лишним столетий они ограничивались на Востоке захватом отдельных пунктов на побережье, где под защитой флота устраивали свои базы и торговые фактории. В 1750 г. на эти колониальные анклавы приходилось не более одного процента всего населения Азии и Африки.
Положение коренным образом изменилось в середине XVIII в. После 1739 г. ни одна армия Востока не одержала ни одной крупной победы над регулярными войсками Запада. После русскотурецкой войны 1768— 1774 гг. население Османской империи вообще утратило веру в возможность противостоять Западу силой оружия. С середины XVIII в. — по мнению ряда историков, со времен сражения при Плесси (1757 г.) в Бенгалии — военные действия европейских стран на Востоке все более приобретали характер репрессалий и карательных экспедиций. Можно сказать,
что с этого времени армии Востока были обречены на поражения, и Бонапарт имел все основания заявить, что если «два мамлюка без-
640
условно превосходили трех французов; 100 мамлюков были равноценны 100 французам; 300 французов обыкновенно одерживали верх над 300 мамлюками, то тысяча французов уже всегда разбивала 1500 мамлюков».
Одновременно с этим на Западе начали забывать существовавшие ранее представления об обеспеченной и спокойной жизни на Востоке, о его богатстве, силе и величии. На рубеже XVII— XVIII вв. Восток уже воспринимался не только как царство зла и произвола, но также как плохо управляемые страны с нищим и грубым населением. Пребывание на Востоке стало вызывать у европейцев ностальгически обостренное воспоминание о более зажиточной и благоустроенной жизни на Западе. «Куда девались бы, — писал в 1670 г. Ф.Бернье (в случае принятия восточных порядков), — все эти князья, прелаты, дворянство, богатые буржуа, крупные купцы и славные ремесленники таких городов, как Париж, Лион, Тулуза, Руан и, если хотите, Лондон, и много других? Где были бы эти бесчисленные местечки и села, все эти чудные деревенские усадьбы, все эти поля и холмы, возделанные и содержимые с таким старанием, заботливостью и усердием?» Действительно, после Вестфальского мира (1648 г.) Европа быстро двинулась вперед. Росло ее благосостояние. По уровню общественной производительности труда, а следовательно, и по уровню потребления Европа к середине XVIII в. догнала страны Востока. А еще через полвека превзошла их в экономическом отношении. По расчетам П.Бэрока, в 1750 г. ВНП на душу населения составлял в Западной Европе 190 долл. США (в ценах 1960 г.), в 1800 г. — 213; в Азии
— 190 и 195 долл. соответственно. На Западе самой богатой страной была Франция Людовика XVI (250—290 долл. в 1781г.), на Востоке — цинский Китай (228 долл. в 1800 г.).
Растущая уверенность Европы в своих силах привела к резкому изменению взгляда на Восток. В 1683—1739 гг. исчез комплекс страха. Постепенно он уступил место комплексу превосходства. Если в массах еще господствовали представления о богатствах и легкой жизни на Востоке, если Даниэль Дефо еще в 1720 г. старался доказать англичанам несостоятельность их низкопоклонства и преклонения перед Китаем, то в правящих кругах преобладал уже более реалистический подход, особенно в отношении Османской империи. Даже в России, в окружении Петра I, ни у кого не было сомнения в отсталости турецкой армии, боялись лишь возможного проведения реформ и приглашения военных инструкторов из Европы.
В середине XVIII в. представления об отсталости Востока стали получать на Западе все более широкое распространение, а к концу века уже явно преобладали. В отличие от предшествующих времен восточные порядки стали восприниматься не как альтернативная модель социальнополитического устройства, а как некое отсталое общество, остановившееся на каких-то более ранних ступенях исторического развития. Глубокий сон и дряхлость недвижного Востока стали самыми распространенными метафорами в Европе. Наиболее четко эти взгляды нашли свое
641
отражение в историко-философской концепции Г.Гегеля (1770—1831), который рассматривал Восток как некую «первоначальную» форму человеческой цивилизации, которая лишь на Западе двинулась по пути прогресса. С этого времени Восток в массовом сознании Европы стал представать как олицетворение «варварства», как воплощение грубости, бескультурья, жестокости и лени, органичной неспособности к интеллектуальному и нравственному развитию. Соответственно жители Востока утратили уверенность в своих силах. На первых порах предпочитали говорить об «упадке» своих стран, о бездарности и неспособности правителей, затем, особенно во второй половине XVIII в., об «отсталости», прежде всего в военно-техническом отношении. Подобного рода настроения постепенно охватывали все страны Востока: сначала верхи общества, города, лимитрофные и приморские районы, затем низы народа и более глубинные области. Параллельно этому менялся взгляд на европейцев. Высокомерное, пренебрежительное отношение, едва прикрывавшееся дипломатической учтивостью, в XVIII в. (в Китае позже) уступило место неподдельному интересу, доброжелательности и даже стремлению в чем-то походить на европейцев. Если в XV в. византийцы (в Индии и Китае европейцев практически не знали) смотрели на жителей Запада как на людей, стоящих ниже их в культурном отношении, то в XVIII в. положение коренным образом изменилось. Люди Запада стали восприниматься как носители хотя и чуждой, но достаточно высокой культуры, особенно в области науки, техники и образования.
Таким образом, к концу XVIII в. изменившееся соотношение сил стало фактом, признанным как
на Западе, так и на Востоке. В чем же причины выявившегося отставания Востока? Кто и в чем виноват? Ответ на этот, казалось бы, простой вопрос вызывает тем большие затруднения, что с позиций сегодняшнего дня трудно себе представить, как это Запад до 1683 г. был более бедным и слабым регионом, что над ним постоянно висела угроза завоевания с Востока. Это тем более трудно, писал А.Тойнби, что, «хотя господство Запада было установлено совсем недавно, его рассматривают, как если бы оно было всегда».
Как уже отмечалось в гл. 2, на рубеже Нового времени все ведущие цивилизации Старого Света находились на примерно одинаковом уровне развития. Европа даже несколько отставала в экономическом и военном отношении. Так что же произошло? Что вывело Европу вперед, обеспечило ее господство во всем мире? Или — иначе — в чем причины отставания Востока? Почему он занял подчиненное положение, стал объектом мировой истории?
Явно не заслуживают внимания весьма простые и наивные представления, объясняющие отставание Востока вторжениями кочевников или иноземными нашествиями. Они действительно случались и приводили к разрушению производительных сил, к крупным опустошениям и депопуляции, соответственно задерживали и даже отбрасывали назад развитие целых стран и регионов. Но нашествия и разрушительные войны никогда не были особенностью Востока. Достаточно вспомнить ужасы Ре-
642
формации и религиозных войн в Европе. Только в результате Тридцатилетней войны (1618— 1648) население Германии сократилось с 20 млн. до 7 млн. человек. По своим масштабам подобного рода бедствия вполне сопоставимы с
завоеваниями Тимура или Джелалийской смутой, опустошившей целые страны Ближнего Востока.
Еще более надуманной является теория об ограблении колониальных и зависимых стран, некогда распространенная в советской и вообще марксистской историографии. Суть ее сводится к тому, что «невиданный до тех пор по своим масштабам систематический грабеж» неевропейских стран привел, с одной стороны, к разорению и обнищанию Востока, затормозив его «нормальное» развитие, с другой — позволил Европе в ходе так называемого первоначального накопления аккумулировать «громадные денежные суммы», необходимые для развития промышленности.
8 конечном счете это обрекло страны Востока на «длительную консервацию феодализма и колониального рабства», а на Западе ускорило процесс развития капитализма, который в силу своей «прогрессивности» обеспечил Европе господствующее положение в мире. Во-первых, несмотря на многочисленные попытки, не удалось выявить ни масштабы «невиданного грабежа», ни соответственно суммы «первоначального накопления». Более того, оценки баланса «платежей» Восток—Запад, произведенные историками, показали, что
ничего подобного в истории не происходило. Конечно, отдельным европейским авантюристам удавалось сколотить на Востоке довольно крупные личные состояния. Но общий итог взаимных грабежей, военных авантюр и мирной торговли, своего рода «платежный баланс» Восток—Запад, в течение XVI—XVIII вв. неизменно складывался в пользу Востока. Богатства, захваченные испанскими и португальскими конкистадорами, голландскими и английскими пиратами, более чем уравновешивались призами вар-варийских, оманских и малайских пиратов, а также монопольно высокими ценами, которые восточные правители устанавливали на свои экспортные товары. Хронический дефицит Запада в торговле с Востоком покрывался массированными поставками драгоценных металлов. Около Уз серебра, добывавшегося в Америке в XVII—XVIII вв., осело в Азии, покрыв 80—90% европейского импорта из стран Востока. И это не считая доходов от войн в Европе и пиратства. Одним словом, золотые миллионы текли не с Востока на Запад, а с Запада на Восток. Иначе говоря, в свете бухгалтерской отчетности рассуждения об «ограблении» народов Азии и Африки как одном из каналов «первоначального накопления» исчезают как мираж, как чисто идеологическое наваждение.
С экономической точки зрения все многообразие контактов Восток-Запад в XVI—XVIII вв. (торговый обмен, грабежи, войны) имело своим следствием отток драгоценных металлов из Европы на Восток и способствовало росту сокровищ, находившихся в руках азиатских навабов, мандаринов и пашей. Возникает совершенно другой вопрос, который еще в 1957 г.
сформулировала шведский историк Ингрид Хаммарстрём: «Почему Западной Европе американское золото было нужно не для накопления сокровищ и не для украшения святилищ (как это было в Азии и у
ы 643
туземцев Америки), а для пополнения находящейся в обращении денежной массы, т.е. как средство платежа?» Во-вторых, вызывает сомнение реальность самого «первоначального накопления» как
исторического феномена. Не касаясь всех аспектов этой проблемы, в том числе связанных с аграрной историей Европы, хотелось бы все же подчеркнуть, что Восток при этом не играл никакой роли, как если бы его вообще не существовало. Ни торгово-колониаль-ная экспансия европейских стран, ни все золото Востока не имели никакого значения в ускорении научнотехнического и экономического прогресса Европы в XVII—XVIII вв., тем более не являлись «основой» индустриализации Запада.
Как показал анализ биографий британских промышленников и их бухгалтерских книг, промышленная революция в Европе, во всяком случае на ее раннем этапе (1760—1815), происходила без участия торгового и банковского капитала. Почти все основатели новых промышленных предприятий были людьми довольно скромного состояния, в большинстве своем выходцами из деревни. Они, конечно, использовали сложившуюся до них инфраструктуру свободного рыночного хозяйства, но в целом промышленное грюндерство было совершенно особой сферой деловой активности и происходило за счет собственных источников финансирования. Бухгалтерские книги первых британских фабрикантов не фиксируют ни ссуд, ни кредитов, полученных из сферы торговли или банковского дела. Другими словами, если в ходе колониальных авантюр создавались отдельные личные состояния, как, например, во время массового расхищения индийских сокровищ в 1751—1774 гг., то они не направлялись в сферу промышленного производства и, следовательно, не были и не могли быть источником инвестиций в индустриальное развитие Запада.
Наконец, П.Бэрок заметил следующую любопытную закономерность: страны-колонизаторы развивались более медленно, чем страны, не имевшие колоний. Другими словами, чем больше колоний, тем меньше развития. Следует также подчеркнуть, что общественное мнение европейских стран в XVII—XVIII вв. было настроено резко отрицательно по отношению к колониальной политике. Оно осуждало разорительные заморские авантюры, которые, по мнению европейцев, не окупали связанные с ними расходы и вели лишь к непомерному обогащению самых беззастенчивых дельцов. Последние, как считали европейцы, в конечном счете наживались за их собственный счет как налогоплательщиков, которые покрывали все убытки, связанные с колониальной политикой. Да и в современной историографии существует влиятельное направление, последователи которого полагают, что колониальная политика диктовалась военно-политическими и даже идеологическими соображениями, не имевшими ничего общего с реальными экономическими интересами.
Вытекающий из этого вывод о непричастности Запада к отставанию Востока никак не устраивал сторонников революционных теорий, которые, подобно К.Марксу, рассматривали историю человечества как смену эксплуататоров, как непрерывную цепь насилий, войн и экспроприации.
644
К ним примыкали поборники традиционных ценностей, для которых сама мысль о непричастности Запада к бедствиям Востока была совершенно невыносима. Признание этого факта неизбежно вело к необходимости искать внутренние причины отставания азиатских деспотий и соответственно требовало пересмотреть всю систему традиционных ценностей, которые лежали в их основе. Реабилитировать эти ценности можно было, лишь выявив внешние факторы упадка. Одним словом, найти внешнего врага, который закрыл перед Востоком путь к богатому и процветающему обществу. Именно на это была нацелена теория «зависимого развития» («периферийная школа»), которая возникла в середине XX в. и получила распространение в неомарксистских и национал-патриотических кругах.
Суть этой теории, пришедшей на смену археомарксизму, сводится к тому, что в процессе образования «современной мировой системы» (по И.Валлерштайну, в два этапа: 1450—1640 и 1640—1815 гг.) возникли новые формы аппроприации. Они заключались в присвоении при посредстве мирового рынка прироста сельскохозяйственного, а затем и промышленного
производства. Это присвоение происходило путем «неэквивалентного обмена», основанного на разнице региональных цен и различной покупательной способности золота и серебра. Положительные результаты этой валютно-ценовой игры накапливались — правда, неизвестно почему — исключительно на Западе, позволив ему, первому и единственному в мире, встать на путь самостоятельного капиталистического развития, осуществить индустриализацию и модернизацию общества.
В результате Запад занял господствующее положение в международной торговле и стал «центром» мирового развития. Страны Востока соответственно оказались «периферией», а их развитие попало в зависимость от интересов и потребностей «центра». По мере включения в «международное разделение труда» и подчинения экономики афро-азиатских стран законам мирового рынка — в конечном счете европейскому капиталу — зависимость Востока от «центра» возрастала и, как следствие, падало значение внутренних, эндогенных факторов развития. В каждом конкретном случае оно стало определяться не собственным потенциалом страны, а ее местом в иерархии «современной мировой системы». Другими словами, в процессе «неэквивалентного обмена» природные и человеческие ресурсы «периферийных» стран стали объектом аппроприации со стороны «центра», который, подобно вампиру, питался чужой кровью. Таким образом, отставание Востока, по мнению «периферийной школы», явилось результатом формирования мирового рынка и представляло собой как бы оборотную сторону процветания Запада.
Действительно, в XVI—XVIII вв. наблюдалось значительное увеличение объема мировой торговли. В частности, объем внешнеторгового оборота Европы, по оценке П.Бэрока, вырос в 1500—1700 гг. в 15 раз. Началось формирование мирового рынка. В конце XVII — начале XVIII в. обозначились его основные очертания, а к 1815 г. он стал реальным фактом истории. Страны Востока к этому времени действительно преврати-
645
лись в поставщиков сельскохозяйственного сырья и полуфабрикатов. Росли «ножницы» цен. Готовые изделия из Европы оплачивались все возрастающими количествами сырого материала из стран Востока. Однако выявить здесь элементы «неэквивалентного обмена» практически невозможно. Ведь необработанный продукт всегда дешевле готовых изделий, тем более товаров высокого качества, которые заключают в себе неизмеримо большее количество знаний, интеллекта и труда. Тем не менее факт остается фактом: в 1815 г. Восток предстает на мировом рынке как отсталая «периферия». Это очевидно и совершенно бесспорно. Спорным является другое: что было причиной, а что следствием. Иными словами, не является ли отставание Востока не следствием, а причиной его неравноправного положения в «современной мировой системе»? И в самом деле, историко-статистические расчеты показывают, что вплоть до середины XIX в. Запад просто не мог оказывать сколько-нибудь заметного влияния на экономическое развитие восточных обществ, за исключением, быть может, некоторых прибрежных анклавов. О каком подчинении законам мирового рынка может идти речь, если торговля с Западной Европой нигде не имела первостепенного значения, да и по своему объему стояла в одном ряду с товарооборотом других торговых контрагентов? Например, о каком подчинении и кому может идти речь, если в 1776—1781 гг. на долю всех стран Западной Европы приходилась V? объема внешней торговли Египта, т.е. примерно столько же, сколько на долю Восточной Африки? Остальные 5/у приходились на долю Индии, Турции, Ирана, Сирии и других восточных стран. О каком деформирующем влиянии можно говорить, если стоимость индийского экспорта в Европу в 1760 г. составляла 0,03—0,04% всего ВНП Индии? Все это ничтожно малые величины, которые не отражались, да и не могли отражаться на социально-экономическом развитии Востока.
Другими словами, крупные страны и мирохозяйственные регионы Азии и Северной Африки вплоть до середины XIX в. сохраняли полную автономность, развивались по своим внутренним законам и самостоятельно удовлетворяли свои главные потребности. Не следует также забывать, что в XVI—XVIII вв. страны Востока по-прежнему оставались поставщиками на Запад готовых изделий, по преимуществу тканей, и товаров высокой роскоши (сахар, пряности, кофе и т.п.), имея при этом положительное сальдо торгового баланса. Даже Англия, проявлявшая в международной торговле наибольшую изобретательность, 75% своего импорта из Индии в 1708—1760 гг. оплачивала поставками драгоценных металлов.
Далее, вплоть до середины XIX в. Восток диктовал свои условия торговли. В течение трех с лишним веков обмен товарами между Европой и Азией происходил в соответствии с правилами, которые устанавливались правителями Востока. Китай, например, во время ежегодных ярмарок в