нее черты тюрко-монгольского наследия, оно сформировалось только к XVI в. не без влияния поздневизантийской государственности. Тем не менее, несмотря на заметные различия в политогенезе названных обществ, можно отметить существование общей логики в организации их государственного управления.
Все они представляли собой авторитарные монархии, верховная власть в которых была лишь частично ограничена религиозным законом (в мусульманском мире) или светским законодательством (в дальневосточной политической культуре), а также свойственным им обширным бюрократическим аппаратом. Государственный аппарат этих монархий не был орудием в руках господствующего класса; социальный слой, управлявший обществом и потому господствовавший, сам складывался из должностных лиц.
Верховная власть в Османской и Цинской империях, а также в японском «сёгунско-княжеском» (бакухан) государстве имела теократический характер. Но степень и формы сакрализации власти верховного правителя различались в соответствии с особенностями религиозных систем, господствовавших в этих государствах.
Вофициальной титулатуре Османской империи султан традиционно именовался «Тенью Бога на земле» и признавался «халифом (наместником) Аллаха», суннитская догматика отрицала сверхъестественную связь мусульманского правителя со Всевышним. Султан был имамом — главой мусульманской общины (что находило свою констатацию в обязательном упоминании имени султана в хутбе— проповеди хатыба в пятничной и праздничных службах в соборных мечетях всей империи). Он являлся «предводителем верующих» (эмир аль-муми-нин), их духовным и светским главой и был призван в земной жизни, следуя божественным установлениям, вести исламскую общину путем спасения к жизни вечной. В этом смысле можно говорить о том, что султан, подобно христианским королям Европы, выполнял эсхатологическую миссию. Его власть была антро-поцентрична, или социоантропологична, в отличие от космократической власти верховных правителей стран дальневосточной политической культуры. Согласно османской религиозно-политической идеологии, султан располагал особым религиозным статусом, однако не разделял власти божественной, ибо, как гласит один из главных постулатов ислама, Аллах не имеет «сотоварищей».
Китайский и японский императоры, обладая сверхъестественными способностями, имевшими небесное происхождение, в качестве космократов распространяли свое воздействие и на общество, и на силы природы. Китайский император (хуанди) почитался Сыном Неба и был медиатором — посредником между небесными и земными сферами. Осуществляя как «почтительный сын» ритуал жертвоприношения Небу, он единственный обретал в ответ небесную силу благодати — мироустроительную способность дэ. Часть этой своей энергии он распределял между своими чиновниками (что дает основание говорить о сакрализа-
11
ции в китайской политической культуре и аппарата управления). Японский император (тэнно), хотя и утратил политическую власть, оставался верховным исполнителем синтоистского культа небесных и земных божеств, он принадлежал к не подлежащей отстранению правящей династии, происхождение которой воз-нодилось к богине Солнца Аматэрасу, и освящал своим духовным авторитетом политический режим в стране. Считалось, что император обладал сверхъестественным знанием, которое позволяло ему наблюдать за календарем, определять благоприятные и неблагоприятные дни и, прибегая к советам своего окружения, давать наименования эрам правления, ибо неправильно данное имя могло стать причиной бед и катастроф, подобно тому как ослабление созидательной силы дэ у священного императора-хуанди влекло за собой природные катаклизмы — землетрясения, засухи, наводнения и пр.
Врезультате в китайских религиозно-политических доктринах присутствует представление о праве общества отстранить от власти императора, если ослабе-нала его сверхъестественная созидательная способность. Между тем в мусульманском мире предпочтение отдавалось максиме, согласно которой власть непра-нсдного деспота предпочтительней смуты, возникающей при борьбе за власть.
На основании теократического характера власти верховный правитель претендовал на обладание всеми земными благами и правом распределения этих благ среди подвластного населения. (Господь сделал «место моего возвышенного пребывания... распределяющим... средства пропитания среди всех народов» — формула, присутствовавшая в османских султанских указах.) В мусульманской правовой теории утвердилось признание правителя обладателем титула собственника земли — ракабе (букв, «шея»), тогда как непосредственные землевладельцы располагали лишь правом владения — тасарруф
(ср. лат. dominium directum и dominium utile).
Вдальневосточных обществах право собственности государства на все земли было провозглашено еще на ранней стадии государственного развития. Как полагают некоторые исследователи, в Китае существовало и идеологическое обоснование права государства распоряжаться земельным фондом общества: там возникло представление о расчленении права обладания землей на различные
конкретные объекты — плодоносящий слой, подпочву и грунтовую основу возделываемой земли; государство провозглашалось собственником грунтовой основы, что теоретически позволяло ему распоряжаться всей землей с ее недрами. (Такую собственность можно было бы назвать «виртуальной», так как реально государство в Китае распоряжалось лишь небольшим фондом казенных земель, между тем как большинство земель находилось в частном владении. В Османской империи, напротив, до 2/з возделываемых земель относилось к категории государственных (мирие), что юридически обосновывалось рано возникшими исламскими установлениями, согласно которым земли, завоеванные оружием, отходят в государственную казну. К тому же и после завоевания султанская власть стремилась под разными предлогами перевести частные владения (мюльк) и разряд земель мирие. По-видимому, эти различия в поземельном праве Цинской и Османской империй соотносились с важными особенностями их общественно-политической системы: в Китае государственное управление строилось преимущественно на доведенной до совершенства властной вертикали, а в Ос-
12
майской империи с ее менее бюрократизированным государственным аппаратом в управление населением были вовлечены и земельные институты восточнофео-дального характера.) Независимо от путей эволюции поземельных отношений практически право верховного правителя на земли государства повсюду реализовывалось в государственной регламентации ренты-налога и ее распределении среди правящего слоя. (Это отнюдь не означало, что происхождение налоговой системы, как и его осмысление, восходило к отношениям собственности.) Категории земель — казенные, частные и др. — означали не столько юридические права владения, сколько характер распределения прибавочного продукта, произведенного на этих землях; на деле нередко государством жаловалась даже не сама земля, а определенные рентные поступления с нее, собираемые государственными сборщиками налогов. Все это дало основание исследователям характеризовать подобную общественно-экономическую систему как «командно- административно-распределительную» и рассматривать государственную власть как деспотическую.
Правители Ирана не располагали авторитетом власти сакральной. Иранский шах, согласно доктрине шиитов-имамитов, обладал только светской властью, покуда в «сокрытии» пребывал имам — последний сакральный руководитель общины имамитов. Шиитским имамам приписывалось обладание таинственной божественной благодатью, потому что они происходили из рода Али б. Аби Талиба, двоюродного брата и зятя пророка Мухаммада. Отсутствие духовного главы государства позволяло иранским высшим духовным авторитетам как ретрансляторам воли скрытого имама претендовать на особый общественно-политический статус. Корейский ван и вьетнамский куок выонг как главы номинально вассальных государств признавали китайского императора посредником с Небесным миром. Тем не менее имели место черты и их обожествления. Так, персона вана признавалась священной, его личное имя было запрещено произносить, оно заменялось условным наименованием.
Во всех названных обществах высшим органом управления был Государственный Высочайший совет, назначаемый верховным правителем, что соответствовало кораническим установлениям и конфуцианским рекомендациям, согласно которым правителю следует в делах управления обращаться за советом к своему окружению, хотя решение он принимает единолично. В Китае состав совета был традиционно определен известным кругом высших должностных лиц— глав ведомств и палат исполнительной власти; приближенные императора численно имели в нем незначительный вес, в отличие от султанского дивана в Османской империи, состав которого, повидимому, в большей степени зависел от воли султана.
В государствах, в которых возникли вторые центры власти: в лице великого везира, садразама Османской империи, сегуна Японии и тюа Северного и Южного Вьетнама, и верховные правители которых фактически лишились политической власти (Япония, Вьетнам) или их участие
вуправлении государством было ограничено (Османская империя), сформировались также советы
врамках этого второго центра власти. Они реально и управляли государством. Там же, где верховный правитель продолжал удерживать в своих руках бразды правления (Китай, Корея), важную роль обретал государственный Секретариат, через кото-
13
рый поступали на подпись к хуанди или вану государственные акты и который ведал приемами правителем должностных лиц.
В государствах рассматриваемого типа были разделены дворцовые и государственные службы и источники их материального обеспечения. Однако это разделение вряд ли можно признать полным: правительственный аппарат включал ведомства, обслуживавшие (Китай) или
контролировавшие (Япония) императорский двор, к тому же обширный дворцовый персонал количественно не уступал столичному государственному аппарату. Между высшим персоналом дворцовых служб (часто главными евнухами) и правительственными сановниками нередко возникали соперничество за влияние на верховного правителя и борьба за право назначать чиновников. Такая борьба была важной частью политической жизни элиты.
Должностные лица государств феодально-бюрократического типа были организованы по-разному: в дальневосточной политической традиции чиновничество было выстроено по иерархии цифровых рангов, каждому рангу соответствовала должность в государственном аппарате. В мусульманской культуре сложилась менее формализованная лестница служебных должностей и соответствовавшая ей, но не всегда четко выраженная иерархия чинов-титулов (паша, бей, эфенди и др.), прибавляемых к имени обладателя должности.
Заметно различалась и структура государственного аппарата. В конфуцианском обществе она была оформлена строго бюрократически: традиционно существовало определенное число учреждений, чьи функции были достаточно четко разделены, так же как определены ранги должностных лиц, их возглавлявших или исполнявших в них определенные обязанности. Это были шесть (в Японии четыре) ведомств — чинов, налогов, церемоний, военного, судебного, общественных работ — и ряд специальных палат разного предназначения (в Китае — управления имперских жертвоприношений, приемов, конюшен, зернохранилищ и др.). Кроме того, центральный государственный аппарат включал Цензорат (который мог состоять из двух и более палат), контролировавший деятельность и поведение столичных и провинциальных чиновников. В Корее Цензорат имел право критиковать действия самого вана. Непременной частью госаппарата были научные и образовательные учреждения, среди них: книгохранилище, важность которого определялась ориентацией государственной жизни на нормы прошедших времен, и академия Ханьлинь (в Корее — Сонгюнгван), служившая центром изучения конфуцианства и учебным заведением, через которое прошла большая часть высокоранговых чиновников.
В мусульманской традиции, достигшей своего полного развития в Османской империи, государственный аппарат складывался из должностных лиц, а персонал их канцелярий рекрутировался преимущественно или частично из свиты самих сановников. Эта часть персонала не была включена в должностную иерархию и не подлежала контролю государства (обычно первую роль в ней играл «майор-дом» сановника — кехья, или кетхуда, в чьем подчинении находился штат пис-\юв-кятибов). В подобной системе тесно переплетались личные связи со служебными отношениями, нарушая должностную иерархию, в ней получил распространение институт «неформальных чиновников», которых Порта в своих цен-трализаторских устремлениях пыталась включить в официальную «табель о рангах». По мнению российских османистов, в империи существовала тен-
14
денция к укреплению роли канцелярий при должностных лицах и их бюрократизация. Государственный аппарат Османской империи возглавлял великий везир (садразам); ему султан передоверял военно-административную власть, надзор за финансами, прерогативы высшей судебной инстанции. Садразаму принадлежало право назначения высших должностных лиц. Ниже по служебной лестнице располагались два кадиаскера — Румелии и Анатолии, т.е. европейской и азиатской частей империи. Кадиаскеры возглавляли судебную власть государства и назначали главных судей (кади алъкудат) в провинции. Далее в этой должностной иерархии следовал шейх-уль-ислам, своего рода религиозный цензор правительственной власти, в компетенции которого были религиозное обоснование и апробация всех законодательных актов султана. В XVIII в. обнаружилась тенденция укрепления власти религиозных институтов и шейх-уль-ислама, ему стали подчиняться кадиаскеры. Финансовая служба сосредоточивалась в руках баш дефтердара. Находившиеся в его управлении 25 ведомств (калеми) с персоналом, численность которого достигала 800 человек, были бюрократической сердцевиной аппарата управления империей. В ведомствах составлялись и хранились государственные реестры, они осуществляли контроль за поступлением доходов в казну и за их распределением по разным статьям расходов (на содержание гарнизонов, военных подразделений, пороховых мануфактуру арсенала и адмиралтейства, на жалованье должностным лицам и др.).
В османский центральный государственный аппарат входило еще несколько высших должностных лиц, ведавших прохождением правительственной документации, внешними сношениями, полицией, придворным церемониалом. Среди них наибольшим влиянием пользовался рейс-эфенди, чей авторитет основывался на руководстве внешними сношениями. В XVIII в. Османская империя, расположенная в пограничье европейского христианского и азиатского поликонфессионального миров, уже познала горечь военно-политических поражений и была вынуждена придавать дипломатическим отношениям
большее значение, чем дальневосточные государства с их этноцентрической картиной мира и пренебрежением к «варварам», находившимся на периферии Поднебесной империи. Рейс-эфенди управлял также тремя бюро (калеми), ведавшими составлением и регистрацией государственных актов
ивсеми служебными перестановками. В них, в частности, изготовлялись дипломы крупных провинциальных чиновников, а также сертификаты-бера/иы, подтверждавшие назначения и связанные с ними привилегии всех должностных лиц империи.
Выше рейс-эфенди на должностной лестнице располагался канцлер-нмшанЭ-жи, обязанный удостоверять непротиворечивость новых законодательных актов предшествующим. В XIII в. влияние его несколько уменьшилось. Известную роль в центральном аппарате играли должностные лица без постоянных обязанностей, исполнявшие разовые поручения, например инспектирование положения дел в той или иной провинции.
Различия в структуре центрального государственного аппарата в исламской и конфуцианской политических культурах до известной степени нивелировались единообразием выполняемых ими функций — административных, фискальных,
15
судебных и военных. Наличие специального ведомства чинов, первого из шести главных правительственных учреждений, ведавшего всеми передвижениями чинов-пиков по служебной лестнице, повышением в рангах и должностях, отвечало потребностям более бюрократизированной конфуцианской политической культуры. I (еобходимость в контроле деятельности этой сложной бюрократической системы и вызвала к жизни Цензорат, отсутствовавший как самостоятельный институт в Порте.
Деятельность ведомств, палат и состоявших в них чиновников в конфуцианском обществе была строго регламентирована государственными сводами законов. Между тем в Османской империи разрозненные канун-номе и ферманы, регулировавшие жизнь империи, не были систематизированы и сведены воедино (как и во всех остальных мусульманских государствах, которые теоретически должны были следовать лишь религиозным установлениям и для которых «единственной конституцией» был Коран). Основанный на ритуальной практике и наполненный особым социально-политическим смыслом придворный церемониал и строго этикетный характер отношений между должностными лицами, игравшие особо важную роль в конфуцианстве, породили существование соответствующего специального ведомства. ')то учреждение одновременно ведало делами образования, столь значимыми для государств, в которых чиновничья карьера зависела от успешной сдачи государственных экзаменов
иприсвоения ученого звания. В мусульманской же культуре образование, как и судопроизводство, было сферой деятельности духовенства.
Обращает на себя внимание наличие в центральном аппарате конфуцианских государств ведомства общественных работ. В Османской империи организация общественных работ была функцией органов местной власти; там государственная барщина не носила регулярного характера и выполнение общественных работ частично оплачивалось казной. Китайский же феномен, возможно, объясняется характерной чертой дальневосточной (как и юго-восточно-азиатской) культуры: в ней среди государственных повинностей превалировали личностные — выполнение узаконенной нормы общественных работ, принудительное несение военной службы и выплата подушного налога, незнакомого податному мусульманскому населению (подушный налог джизъе уплачивали иноверцы, что было признаком их приниженного статуса). Мусульманская культура, за редкими исключениями, не знала и узаконенного крепостного состояния, типа корейских ноби.
Существенную часть властной вертикали государств феодально-бюрократического типа составляли провинциальные органы власти, которые обеспечивали централизацию управления. Между властью столичной и провинциальной существовали элементы институциональных различий, провинциальные должностные лица имели менее престижный статус. (В Корее столичное и провинциальное мелкое потомственное чиновничество сори даже распадалось на две сословно-статусные группировки — столичных кёначжон и провинциальных хянри.)
Несмотря на то что на территориально-политическом пространстве Цинской и Османской империй, как, кстати говоря, Японии и Вьетнама, существовали вкрапления полусамостоятельных политических образований, там преобладала относительно единообразная система территориальноадминистративного деления нескольких ступеней и организация в центрах этих подразделений местных государственных органов власти. Это позволяло государству обеспечивать кон-
16
троль над населением. Сфера самоуправления в государствах этого типа ограничивалась сельской общиной, городским кварталом или профессиональным объединением (ремесленным цехом, купеческой гильдией). Их выборные или наследственные лидеры занимали положение, промежуточное между главой самоуправления и низшим звеном государственного аппарата.
Провинциальные органы власти в конфуцианской культуре формировались из чиновников более
низких рангов (ранги убывали в зависимости от местоположения провинциальной канцелярии ямэнь: в центре провинции, области, уезда и др.), а также из технического персонала (в Корее внерангового). Провинциальные канцелярии дублировали на своем уровне функции и отчасти структуру центрального аппарата. Они возглавлялись губернаторами провинций — полновластными правителями, чьи полномочия, однако, не распространялись на формирование подчиненного аппарата: назначение на должность происходило по воле императора и лишь по рекомендации губернатора. (Ведь только император мог передать своим чиновникам долю созидательной силы дэ.)
В Османской империи глава провинциального управления вали располагал прерогативой назначения всех военно-административных должностных лиц провинции: он прибывал в провинциальную столицу со своим двором и свитой, из которых формировал аппарат управления. Однако сам он находился под гласным и тайным надзором двух других главных чиновников провинциальных служб — судьи и дефтердара, которые принадлежали к иерархии самостоятельных ведомств кадиаскера и столичного главы финансов, и должен был считаться с их властными полномочиями.
Таков был один из механизмов подчинения столичному правительству провинциальных органов власти. Впрочем, существовали и другие, скорее социально-правовые, чем бюрократические, методы ограничения всевластия провинциальных чиновников: непродолжительные сроки их пребывания на посту (в Китае не свыше трех лет), причем до назначения должностного лица на новую должность могло проходить продолжительное время (в государствах этого типа постоянно имелся контингент чиновных лиц, ожидавших открытия вакансии на соответствующую должность); в Китае строго соблюдался запрет служить в своем уезде, области, провинции и пребывать в одном ведомстве чиновникам, состоявшим в родстве; повсюду практиковались различные формы заложничества (в Японии — санкин котай). По-видимому, подобное же предназначение имела должность «временно исполняющих» обязанности высокого провинциального чиновника: в Китае это был чиновник, заменявший губернатора провинции, обычно обладавшего еще и важными должностями в столице, во время его отсутствия; в Японии такую роль играл дзёдай, выполнявший функции даймё в центре княжества, когда тот по системе санкин котай должен был пребывать в Эдо при дворе сегуна, и русуи, замещавший даймё в столице, когда тот возвращался в свое княжество. В Османской империи, похоже, аналогичную роль играл мутасаллим, представитель вали в провинции, обязанный принять дела у предшественника, обеспечить благожелательный прием своего господина провинциальной элитой и в отсутствие вали выполнять его властные функции в центре провинции.
Важные различия существовали в структуре местного управления Цинской империи, корейского государства, с одной стороны, и Османской империи —
17
с другой. В Китае и Корее бюрократическая властная вертикаль достигала узкой сферы сельского самоуправления. В Османской же империи в низших звеньях административно-территориального деления, а часто взамен их была распространена «вотчинно-сеньориальная» система управления. Она реализовывалась через условные земельные пожалования, владельцы которых обладали временными или пожизненными, реже наследственными, военно-административным, частично фискальным и судебным иммунитетами, впрочем без вмешательства в сельское самоуправление.
Эти различия, однако, не вытекали из цивилизационных особенностей политических культур, потому что «вотчинно-сеньориальную» власть османских условных землевладельцев можно рассматривать как аналог власти японских кня-н-й-даймё. Но и здесь были свои отличия, возникшие в силу особенностей социальных отношений. Хотя даймё мог быть переведен сегуном из одного княжества н другое, статус князя оставался наследственным, а иммунитеты — полными. Лайме не уплачивал никаких регулярных взносов в государственную казну. Он, как и османский владелец, сам организовывал аппарат управления в княжестве (н XVIII в. уже по образцу сёгунского), но военно-административную, фискальную и судебную службу несли обладавшие должностным рангом и наследственным привилегированным статусом вассалы-самураи, а у османского мультазима или тимариота— люди из личной свиты и двора. Администрация сегуна осуществляла в княжествах лишь контроль. Дифференциация деятельности в аппарате управления всех государств феодально-бюрократического типа была неполной. Возможно, это проистекало из ориентации бюрократического и правового сознания на сиюминутные задачи управления (или, точнее, распределение прибавочного продукта среди должностных лиц). Подобное заключение можно сделать из следующих наблюдений. Систематизация правонарушений в османских законоположениях была основана не на характере преступлений, а на распределении прав на взимание штрафов, полагавшихся за эти преступления, между должностными лицами. Разделение функций между различными канцеляриями, находившимися в ведении дефтердара, обусловливалось не столько статьями доходов, сколько характером их распределения внутри правящего слоя.
Определенные различия в формах разделения управленческого труда дикто-иались особенностями мусульманской и конфуцианской культур. Для конфуцианского общества с его светским