правосознанием характерно соединение административных и судебных функций власти: суд вершили гражданские администраторы. При доминировании религиозных норм в жизни мусульманского общества в Османской империи правонарушения (за исключением тяжких уголовных дел) и гражданские иски рассматривались в шариатских судах, возглавляемых кади или его заместителем-каыбом, имевшими религиозное образование. В компетенции кади были также нотариат и своего рода прокурорский надзор за должностными лицами (функция конфуцианских цензоров).
В«военно-феодальном» османском обществе высокопрестижная военная карьера на определенных уровнях соединялась с административной, тогда как в Китае и Корее военная служба считалась малопривлекательной и была отделена от гражданской. В Японии военные формировали аппарат управления; японский
18
сегун, как османский великий везир, командовал вооруженными силами государства, а вали и даймё стояли во главе воинских ополчений подвластной им территории. Слияние военной и административной служб практиковалось и во Вьетнаме. Характерно, что правящий слой в Османской империи и в японском государстве равно именовался «воинством» (аскери, самураи).
Ранговая и строго бюрократическая организация аппарата власти, присущая дальневосточной политической культуре, в Японии сосуществовала с близким османам неканцелярским (небюрократическим) распределением властных полномочий. При назначении должностного лица в аппарат управления княжества князъя-даймё учитывали не только ранг, но и вассальную зависимость назначаемого, а сегун, формируя свою администрацию, исходил прежде всего из политической ориентации и знатности рода претендента на пост (отсюда, например, возникла социально-статусная группировка фудай даймё, т.е. князей-сторонников сёгунской династии Токугава).
Наконец, при всех цивилизационных особенностях мусульманской и конфуцианской политических культур не существовало кардинального различия в способах подготовки должностных кадров. Конечно, для конфуцианской культуры классическим был путь вверх по должностной лестнице через сдачу государственных экзаменов разных ступеней. Эти экзамены объявлялись и проводились через установленные сроки в провинциальных центрах и столице. Допуск к экзаменам в Китае и Вьетнаме не предполагал почти никаких социальных ограничений, но уже в Корее и Японии экзамены могли сдавать лишь выходцы из привилегированных слоев.
ВОсманской империи военно-административная карьера традиционно предполагала обучение в дворцовых школах, куда доступ был открыт только отобранным по физическим и интеллектуальным качествам султанским рабам, которых покупали на специальных базарах Стамбула и других городов, выбирали среди военнопленных или приобретали через систему девширме— принудительного набора юношей из семей христианских подданных султана. В процессе обучения и прохождения придворной службы юноши приобщались к мусульманской культуре и османскому образу жизни. Наиболее способные из них, породнившиеся нередко с султанами через браки с их дочерьми, составили османскую правящую элиту, оставаясь при этом кулларлы — султанскими рабами, имущество которых наследовала казна. (Обычай конфискации наследства сановников распространился впоследствии и на должностную элиту, вышедшую из мусульманской арабо-османской среды и получившую профессиональные знания в процессе прохождения службы в аппарате управления и при дворе сановников.) Комплектование гвардии и высшей должностной элиты из рабов (янычары, мамлюки, гулямы) было традиционным для мусульманской культуры способом обеспечить преданность политических верхов. (В конфуцианской культуре элита формировалась из императорских родственников близких степеней родства и соответственно высоких рангов знатности, а в Китае в условиях маньчжурского завоевания еще и из «знаменных».)
Параллельно в Османской империи была возможна и духовная карьера, открытая для всех слоев населения. Она требовала прохождения курса обучения в религиозных школах-медресе разных ступеней. Высшие религиозные звания и
19
право занять высокий пост (в том числе и на военно-административной службе) получали те, кто завершал свое многолетнее образование в высокопрестижных медресе при одной из немногих знаменитых мечетей Стамбула или двух-трех городов Анатолии, находившихся под особым покровительством верховной власти.
Конфуцианское или мусульманское образование будущих чиновников было гуманитарным, чуждым прикладных знаний (исключение представлял свод сведений, получаемых низшим техническим персоналом, нуждавшимся в специальных навыках). Такое образование предполагало владение классическим языком (арабским в мусульманском мире, древнекитайским в конфуцианском обществе) и огромным наследием высокой средневековой культуры с присущей ей схоластической традицией, поэтому высшие сословно-статусные группы в мусульманском и конфуцианском обществах назывались «учеными» — соответственно vnaMa или шэнъши. Таким путем государство обеспечивало
сохранение и передачу из поколения в поколение классической культуры.
К XVIII в. во всех государствах феодально-бюрократического типа получают особенно широкое распространение коррупция, покупка должностей и званий, назначение на должность через покровительство; падает их военная мощь; усиливается тенденция к наследственной передаче постов, нарушению служебной иерархии, растет сепаратизм; обостряется внутриполитическая борьба за властные позиции среди различных группировок политически и экономически господствующих слоев. Сепаратистские устремления провинциальных властей в полиэтнических империях подкреплялись растущим этническим регионализмом. Все это к началу XIX в. стало выражением серьезного политического кризиса феодально-бюрократических государств. Поскольку кризис охватил также социально-экономическую и культурную сферы, то его часто именуют системным.
Во многом кризис был следствием тех изменений, которые переживали в новое время эти наиболее продвинутые общества Востока, — подрыва традиционных социально-экономических устоев и ценностных ориентации средневекового общества. Произошли ли эти изменения в результате внутреннего спонтанного развития или под влиянием растущих связей с мировым экономическим рынком и какую роль при этом играли демографические циклы в Китае, остается предметом научных дискуссий, хотя в отношении обществ с государственностью феодально-бюрократического типа, относительно динамично эволюционировавших, вряд ли можно разграничить два первых вектора исторического движения.
Можно лишь предположить, что эти глубокие и продолжительные кризисы, принимавшиеся нередко за разложение и упадок централизованных государств, переживались обществом особенно болезненно, потому что централизация государственного управления ослабила (если не подорвала) механизмы их социально-политической саморегуляции, которая в средневековых социумах обычно осуществлялась через институты общинного и корпоративного самоуправления. В начале XIX в. это поставило политическую элиту феодально-бюрократических государств перед проблемой реформирования системы государственного управления, но уже в духе централизации европейского (буржуазного) типа.
20
ПАТРИАРХАЛЬНЫЕ ГОСУДАРСТВА Высокоорганизованные по средневековым масштабам феодально-бюрократические государства были
лишь большими островами в море патриархальных, потестарных и догосударственных политических образований Азии и Африки. Почти всю Северную Африку, Кавказ, Центральную и Юго-Восточную Азию составляли государства со слабой централизацией управления. В природно-геогра-фическом отношении эти территории принадлежали к горным, аридным и тропическим зонам, труднодоступным для хозяйственного освоения доиндустриальными обществами.
Большинство государств, которые можно отнести к патриархальным, не имели, в отличие от Китая и Японии, многовековой политической преемственности. На протяжении средневековой истории они входили в различные государственные образования, этнический состав которых подвергался изменениям. Их консолидация в современных границах и утверждение в них доминирующих этносов, а также возникновение правящих династий, сохранившихся вплоть до колониального порабощения или даже до наших дней, относятся, за редкими исключениями, к XVII и даже XVIII в. Эти вновь создавшиеся государства, как правило, восприняли политическую культуру предшествовавших политических образований без заметной трансформации социального и государственного строя, что свидетельствовало о весьма медленных темпах их внутренней эволюции.
Политическая организация и социальная структура этих государств были весьма разнообразны. Различия объяснялись прежде всего цивилизационными особенностями и разным уровнем социальнополитического развития. К сожалению, недостаточная изученность политического устройства патриархальных государств не позволяет осуществить их собственную типологию. С государствами же иных типов их можно сопоставить, основываясь лишь на самых общих критериях. Набор таких критериев невелик— слабая централизация, частые династийные кризисы, малоразвитый государственный аппарат, большой удельный вес общественного самоуправления, даннические отношения с населением вассальных периферийных территорий, сословно-статусный характер социальной организации.
Все независимые государства патриархального типа были наследственными монархиями. В аграрных обществах Юго-Восточной Азии (Бирма, Сиам, Лаос, Камбоджа, султанаты Малаккского полуострова) многочисленные члены правящей династии, объединенные родовыми узами, представляли верхний эшелон правящего слоя (Бирма, Сиам) и даже почти весь правящий слой (Камбоджа). Впрочем, элита мусульманских султанатов Малайи состояла из богатых купцов и мусульманского духовенства. В государствах Центральной и Западной Азии, где верховную власть формировала племенная верхушка кочевников (Афганистан, Бухарский эмират, Хивинское и Кокандское ханства), высшие государственные должности занимали представители рода и племени правителя. В правящих династиях мусульманских Магриба и Западной Азии (Марокко, Западное Триполи, зейдитский Йемен,
ибадитский Оман, шерифат Хиджаза), сложившихся на почве городской ближневосточной культуры, отмечается меньшее участие в управлении ближайших к правителю родственников. Там предпочтение могло отдаваться привилегированному институту мамлюков, европейского или закавказского
21
происхождения, или даже рабам гвардейцам (абид) из африканцев, у кого родственные узы были замещены внутрикорпоративными и укреплены патриархальной связью с общим патроном. Тем не менее и в Марокко, и в Омане, как это было в Иране, вторая столица с окружающей территорией традиционно отводилась для управления наследнику престола и его двору.
Вгосударствах Азии не существовало строгих правил престолонаследия (в мусульманских обществах предпочтение отдавалось старшему в большой семье— брату отца, брату или сыну правителя). В феодально-бюрократических государствах, где родственники главы государства если и те были отстранены от участия в управлении, то получали лишь некоторое число самых высоких должностей и где практиковалось назначение наследника при жизни правителя, проблема престолонаследия обычно разрешалась без серьезных династийных кризисов.
Впатриархальных обществах власть подчас рассматривалась как достояние мсех членов правящего дома с равными правами каждого на нее. В Сиаме члены семьи правителя даже имели равное право на ношение царских регалий. Кроме того, во многих государствах этого типа наследование престола сочеталось с избранием престолонаследника из числа претендентов на трон, которое осуществляли различные категории населения (в Марокко — улемы, в Омане — улемы при большом влиянии шейхов племен, в Горном Ливане— землевладельческая наследственная знать, а в Бухарском эмирате, Афганистане, Камбодже, а также в мусульманских султанатах Малайи — члены Государственного совета или Сове-га знати). Переход трона обычно сопровождался принесением клятвы верности избраннику. (В Марокко такая присяга была предметом политических сделок: текст присяги — байя доставляли в столицу в письменном виде вожди племенных конфедераций, крупных племен и главы провинциального управления; от количества подобных свидетельств поддержки различных претендентов на трон и обмен на определенные политические условия зависел исход выборов.) В результате вооруженная борьба за власть между претендентами на престол часто приводила к продолжительным династийным кризисам.
Вбольшинстве патриархальных государств верховная власть носила теократический характер: сакрализация власти была главным способом ее легитимации. Однако формы сакрализации были различными и, как правило, более архаичными, чем в государствах феодально-бюрократических. В тех странах Юго-Восточной Азии, где сохранилось влияние индуизма, имело место обожествление верховного правителя — богоцаря (девараджа). В Камбодже и Сиаме был принят шиваитский культ обожествления правителя. Фрезер отмечал, что в Сиаме отсутствовало понятие для описания существа более высокого ранга, чем монарх, поэтому европейские миссионеры, говоря о Боге, были вынуждены пользоваться словом, обозначающим царя.
Согласно буддийской картине мира, Бирманское государство, подобно Сиаму, рассматривалось как микрокосм, тождественный макрокосму. Его центром была столица (дворец, трон правителя). Восхождение на трон обнаруживало в верховном правителе-Абсолюте его царскую карму — сверхъестественную силу, под влиянием которой находились общество и мир природы. Магическое воздействие правителя, постепенно убывая, распространялось вовне концентрически расходящимися сферами.
22
Эти религиозно-политические представления позволяют рассматривать бирманского верховного правителя, подобно китайскому императору, как космокра-та, с тем существенным отличием, что его кармическая энергия не являлась даром Неба, но была тождественна космической и направлена, как это было присуще и Поднебесной державе, на поддержание космического равновесия. Путем ревностного следования буддийской морали-дхамме бирманский минджи мог укрепить и расширить свою карму, в противном случае его карма убывала, тогда на земле случались природные и общественные катаклизмы, и ответственный за эти явления правитель подлежал отстранению от власти. (В представлениях мусульманского мира ответственность за подобные катаклизмы разделяло все общество, ибо они рассматривались как божья кара за грехи человеческие.) Юго-восточно- азиатский правитель, который своим поведением стремился достигнуть статуса Чакравартина— покорителя Вселенной, предвосхищавшего появление Будды Майтрейи, выполнял и эсхатологическую миссию (подробнее см.: История Востока. Т. III, гл. 27).
Культ обожествленного верховного правителя в индуистско-буддийских странах Юго-Восточной Азии, олицетворявшего центр мироздания, служил идее государственного единения, компенсируя слабую политическую централизацию государственного управления. А господство многообразных форм личной зависимости в обществах Юго-Восточной Азии, коррелятивно связанное с обожествлением правителя, по-видимому, восполняло второстепенную роль, которую играли поземельные
отношения в системе социально-политических связей.
(Светская титулатура глав государств Юго-Восточной Азии отражала идею господства верховного правителя над подвластным ему населением. Так, малайский янг-ди-пертуан бесар означал «тот, кто является господином», бирманский минджи имел титул «повелитель над жизнью, смертью и имуществом всех подвластных», сиамский чао мыанга — «господин земли», при этом понятие «земля» подразумевало равно и жителей, и общинную территорию. В системе эксплуатации в юго-восточно- азиатских обществах господствовали личные повинности, были распространены многочисленные формы кабальной зависимости, практиковались депортация и клеймение населения, а также переселение земледельцев соседних государств на территорию государства-победителя.)
Иная, чем в Юго-Восточной Азии, форма теократии существовала в Тибете. Там верховная власть осуществлялась главой ламаистской церкви — далай-ламой, почитавшимся живым богом. Однако после китайского завоевания Тибета светская власть далай-ламы была ограничена китайской провинциальной администрацией.
Исламская богословская доктрина исключала обожествление верховного правителя, как и его мистическую связь со Всевышним лишь в силу самого его пребывания на троне. Однако в простонародных представлениях можно нередко усмотреть веру в особую связь правителя с Аллахом.
ВМарокко же и Омане эти представления получили всеобщее признание в виде веры в обладание султаном божественной благодатью — баракой. В Марокко бытовало представление о том, что чудотворный дар алауитского правителя приносит его народу высокий урожай, умножение стад, удачу в торговых делах (т.е. признание космократиче-ских способностей султана). Исследователи истории Марокко склонны полагать,
23
что вера в султанскую бараку, будучи источником легитимации власти султана, побуждала подвластное население к повиновению своему суверену и тем компенсировала слабость государственного управления.
Впрочем, алауитская династия Марокко располагала и еще одним важным аргументом в пользу правомерности своей власти: будучи шерифами, султаны возводили свою родословную к пророку Мухаммаду и, таким образом, претендовали на обладание частью харизмы Пророка. Происхождение, нередко мифическое, от Пророка было основным источником легитимации власти и для некоторых других мусульманских правящих династий. В первую очередь это относилось к Ха-шимитам, потомкам рода Пророка — главам шерифата Хиджаза. С авторитетом хиджазских шерифов вынуждены были считаться и османские султаны, установившие свой суверенитет над Святой Землей мусульман.
Впатриархальных государствах мусульманского Дагестана происхождение правящих династий возводилось или к Али б. Аби Талибу, или к Абу Муслиму, согласно местным легендам, первому проповеднику ислама на Кавказе, либо к шахидам — исламским мученикам за веру, между тем как некоторые правители малайских мусульманских султанатов вели свое родословное от почитаемых в исламе домусульманских царей и пророков (Искандера Зулькарнайна, Сулеймана).
Представление о передаче по наследству властной харизмы существовало и в ламаистской Монголии, где поклонение Чингис-хану обретало религиозные черти, а для членов Золотого рода Чингисидов культ знаменитых предков служил обоснованием их политических притязаний. Это сочеталось с ламаистской монгольской традицией редкого для средневекового Востока разделения власти светской, принадлежавшей Чингисидам, и религиозной, сохранявшейся за богдо-,'эгэном — главой ламаистской монгольской церкви. В условиях китайско-маньчжурского господства высшая светская власть в Монголии находилась в руках цинской провинциальной администрации, формировавшейся Палатой по делам зависимых территорий (Лифанъюанъ), а цинский император, согласно государственной доктрине, обладал и для монголов авторитетом власти сакральной. Тем не менее Чингисиды сохранили благодаря харизме Чингис-хана политическое нлияние на монгольский народ, что принимала во внимание цинская администрация: Чингисиды по-прежнему обладали военно-административной властью в своих наследственных владениях и политическим весом в монгольском хурале. Патриархальные государства Востока, подобно шиитскому Ирану, знали и светский вариант верховной власти — в султанате Маската, а также в Бухарском эмирате, Кокандском и Хивинском ханствах Средней Азии, созданных во второй половине XVIII в. племенными династиями. Впрочем, некоторые среднеазиатские правители в официальной титулатуре уже провозглашали себя предводителями правоверных (эмир аль-муминин), претендуя на религиозный статус, ("ветский характер имела и власть афганского шаха, почитавшегося в афганских племенах верховным вождем племен, первым среди равных ему племенных ханов. Правитель в патриархальных государствах стремился удерживать в своих ру-ких все нити государственного управления: он назначал должностных лиц, был высшей судебной инстанцией, арбитром во внутриполитических конфликтах, главнокомандующим. Средоточием верховной власти являлся столичный дворец правителя. Впрочем, в мусульманских
патриархальных государствах Северной
24
Африки и Аравии получил распространение феномен «кочующего монарха»: в силу слабой связи с провинцией правитель вместе со своим двором совершал длительные поездки по территории государства, разрешая местные конфликты, и осуществлял гибкие политические маневры в отношении племенных вождей и провинциальной знати, чтобы добиться их повиновения. Нередко по конъюнктурным соображениям правители переносили местоположение столицы государства, затрачивая немалые усилия и средства на возведения монументальных дворцовых и культовых построек, призванных свидетельствовать о могуществе верховной власти. Напротив, в индуистско-буддийских государствах Юго-Восточной Азии столица с дворцом обожествленного правителя с сакральными царскими регалиями и культовыми постройками осмысливалась как космический центр. Перенос столицы в них знаменовал наступление новой политической эпохи.
Впатриархальных государствах, по существу, не были разделены дворцовые и государственные службы. Казна — источник материального обеспечения двора правителя и государства — была единой; государственные амбары с продуктами, поступавшими в виде налогов, обеспечивали потребности двора и высших должностных лиц, а в годы бедствий открывались для поддержки подданных. Придворные сановники могли нести и государственную службу (в Марокко хаджиб, возглавлявший систему обслуживания внутренних дворцовых покоев, был государственным канцлером, хранителем печати, а каид аль-мушавар — глава внешней службы дворца — ведал государственным церемониалом, внешними сношениями страны и ее обороной). Некоторые государственные службы в мусульманской политической культуре восходят к придворным: кяхья (своего рода майор-дом) — первый помощник по административному управлению бейлербея Западного Триполи (Ливия), так же именовался командующий войсками в Тунисе; дастарханчи
— главный казначей в Кокандском ханстве.
Виных вариантах происходило соединение государственных и дворцовых служб в Южной и ЮгоВосточной Азии: среди многочисленных государственных «ведомств» большинство было занято обслуживанием дворца (Кандийское государство Цейлона, Бирма). В Лаосе дворец верховного правителя имел правое и левое крыло — местонахождение высоких должностных лиц, близких родственников правителя, осуществлявших управление «правыми», южными территориями расселения военнообязанного населения или «левыми», северными землями с населением, выполнявшим гражданские повинности — налоговые и трудовые. (В Сиаме управление околостоличных территорий, которые также делились на «правые», военные, и «левые», гражданские, осуществлялось уже специальными ведомствами — кромами, входившими в число шести главных государственных ведомств.) Наиболее архаичным было разделение служб в Камбодже, где администрация «дома сдатя» — домена верховного правителя, состоявшего из 35 провинций-кхеАиов, осуществляла суверенную власть и над остальными 15 кхетами, принадлежавшими трем «домам» ближайших родственников правителя, каждый из которых вместе с тем имел свою домениальную администрацию.
Эти данные свидетельствуют о том, что сферы частной жизни верховного правителя в общественно-политическом сознании населения патриархальных государств не были отделены от государственных; само понятие «государство» и
25
и феодально-бюрократических, и в патриархальных обществах, как правило, персонифицировалось в личности правителя.
Верховный правитель осуществлял свою властную волю с помощью круга со-иетников. В наиболее архаичной системе управления это были два-три приближенных правителю лица (Малайя и Северный Калимантан). Однако в подавляющем большинстве государств патриархального типа уже сформировались Государственные (Верховные) советы, чаще всего возглавляемые самим правителем, но в известных случаях и главами административного аппарата (адигар в Кан-дийском государстве Цейлона). Советы располагали различным спектром полномочий: от обсуждения вопросов хозяйственной и политической жизни государства до утверждения или назначения престолонаследника. Одновременно сонеты могли служить каналом, через который доводились на места указы и распоряжения правителя (в состав Хлудо — бирманского Государственного совета — даже входил глашатай).
В некоторых государствах утвердились два высших совета: в Бирме в проти-иовес Хлудо функционировал близкий к персоне правителя придворный Тайный сонет (Бъедай), ведавший вопросами безопасности покоев правителя и контролировавший состояние казны и прохождение