документов о должностных назначениях. В Магрибе, возможно под османским влиянием, наметилось соединение нысших должностных лиц в общем совете: так, Совет высших должностных лиц натрое во главе с главным вазиром существовал в Марокко, как и Малый диван и 'Западном Триполи. Оба института действовали наряду с Советом знатных (Маджлис аль-аян), возглавляемым султаном, в Марокко и Большим диваном в Западном Триполи.
Состав Государственного совета во многих государствах был институционально закреплен: в него входили высшие должностные лица и главы крупных административных единиц (Цейлон), он мог включать и представителей среднего и низшего чиновничества (Бирма), в государствах с господством племенных династий в совете был велик удельный вес глав племен (советы государств Средней Азии, джирга Афганистана, хурал Монголии), а в обществах с традициями городской культуры в советы входила городская торговая и землевладельческая знать. Но членство в совете могло определяться и по произволу главы государства и было непостоянным: так обстояло дело в некоторых мусульманских государствах, в частности в Марокко с Советом знатных (Маджлис аль-аян).
Будучи высшими совещательными коллегиальными органами, советы вместе с тем могли исполнять контролирующие, делопроизводственные и иные исполнительны функции. В целом же сферы государственных полномочий были ограниченны, а при их исполнении, будь то Верховным советом или центральным аппаратом управления, наблюдалась нечеткая дифференцирован-пость функций.
Центральный аппарат управления в государствах мусульманской политической культуры складывался из нескольких приближенных правителю сановников высшего ранга, располагавших своим персоналом и облеченных не всегда строго определенными полномочиями. (В Средней Азии и Афганистане под влиянием иранской и, возможно, дальневосточной культур правительственный аппарат формировался из нескольких канцелярий — диванов с наследственно служив-
26
шим в них персоналом. Диваны возглавляли приближенные к правителю сановники, но уже из племенной знати.)
В мусульманских патриархальных государствах не возникли вторые центры власти; вместо них существовал феномен «заместителя» монарха, выполнявшего его обязанности в период отсутствия того в столице. Часто он был одновременно градоначальником столицы, роль которого в патриархальном государстве была велика. Характерно, что подобные «заместители» были и в Юго-Восточной Азии, например упарат в Сиаме (см.: История востока. Т. III, с. 489). В мусульманских патриархальных государствах не сложилась строгая «табель о рангах» и не определился формальный глава аппарата управления (возможно, исключение составили главные вазиры в Марокко и Бухарском эмирате, а также кяхья в Тунисе). Политический вес таких должностных лиц зависел от близости к персоне правителя и от силы их семейно-родственной или племенной поддержки. Не существовало (кроме религиозной) и специальной профессиональной подготовки чиновников; отбор кадров и приобретение административного опыта обычно происходили в процессе придворной службы. Характерным свидетельством отсутствия управленческой специализации среди высшего слоя должностных лиц было существование сановников в высшем ранге (вазиров), не обладавших должностью, выполнявших разовые поручения правителя. Иными словами, в патриархальных государствах институциализация системы власти была слабой. Основными функциями центрального аппарата управления были административнохозяйственные, финансовые, военные и судебные. В мусульманской политической культуре существовала своя логика их распределения.
Высшая административная власть была обособлена в Марокко (ее исполнял главный вазир) и Западном Триполи (кяхья). Финансы составляли важнейшую сферу деятельности: в Афганистане «высочайший диван» — финансовое ведомство — не только имел широчайший круг полномочий (в его ведении были сбор налогов, контроль над всеми источниками государственных доходов и их расходованием, управление государственными землями халисе, монетные дворы, казна, ирригация, государственное строительство, общественные работы), но и был ядром правительственного аппарата. В государствах Магриба и Средней Азии роль казначеев — амин аль-умана (Марокко), хазандар (Тунис, Триполи), дас-тарханчи (Кокандское ханство) — была важной, но не центральной. В приморских государствах Магриба, для которых морская торговля и неотделимое от нее пиратство оставались важным источником государственных доходов, существовала служба флота и таможен, глава которой был одновременно облечен обязанностью
вести внешние сношения (вазир аль-бахр в Марокко, раис аль-бахр в Триполи, кяхья халк алъ-вади
в Тунисе, укиль алъ-хардж в Алжире).
В мусульманских патриархальных государствах военные силы не были централизованы. Они состояли из разных подразделений (султанской гвардии, воинов, посаженных на землю, наемных частей), основной контингент представляли отряды племенных вождей и племенные ополчения (гражданское население, привлекавшееся в армию в исключительных случаях, выполняло вспомогательные функции); все эти силы объединяло лишь верховное командование правителя во время войны. В непосредственном ведении государства находились вероятно, городские гарнизоны и специальные части, получавшие жалованье,
27
вероятно, поэтому военный «министр» — кяхья (Тунис), ага араб (Алжир), леш-ксрбаши (Средняя Азия) не занимали в аппарате управления первых позиций.
Шариатская судебная власть находилась в руках главного судьи — кади алъ-кудат в Магрибе или кази-калян в Средней Азии. Но если в Западном Триполи, еще пребывавшем в вассальной зависимости от Порты, вся религиозная сфера Пыла в ведении кади аль-кудат, то в государствах Средней Азии, племенные династии которых нуждались в признании со стороны духовенства, сохранялось несколько религиозных институтов. Там помимо диванов главного судьи, военного судьи— кази-аскера— имелся диван вакфов, ведавший материальным достоянием духовенства, а общий надзор за духовенством осуществляли ходжа-калян и шейх-улъ-ислам— высшие религиозные сановники, покровительствуемые властями.
Таковы были основной набор высших должностей в центральном аппарате управления мусульманских государств и разделение между ними главных функций. Это, естественно, не весь перечень государственных учреждений и должностей. Так, существовала особая служба полиции, а в Афганистане даже специальный диван осведомления, ведавший также почтой и включавший такие административные подразделения, как ведомства конфискаций и приведения в исполнение шахских приговоров.
Политическая культура немусульманских юго-восточно-азиатских патриархальных государств, как и Южной Индии, имела свои отличительные черты. 11рсжде всего, центральный аппарат под влиянием китайской политической культуры состоял из многочисленных ведомств (лекам — в Кандийском государстве, в котором их было более 30; кром — в Сиаме). Однако между ними не существовало четкого разделения функций. Большинство ведомств занималось обслуживанием дворца верховного правителя (см.: История Востока. Т. III, с. 474).
Разделение прерогатив внутри центрального аппарата управления в юго-восточно-азиатских государствах демонстрирует характерную тенденцию — создание ведомств, в чьи полномочия входило управление определенными категориями населения, а не выполнение тех или иных отраслевых функций. Так, в Сиаме кром калахом занимался управлением «правых», южных провинций с военнообязанным населением, кром махаттаи — «левых», северных с гражданским населением, кром сатхади ведал регистрацией жителей категории прай, между тем как казна, торговля, внешние сношения были прерогативой единого крома прак-пат. В аппарате управления более архаичных государств, в которых была слабо развита налоговая система и доходы казны слагались преимущественно из поступлений от частной собственности правителя, торговых пошлин и судебных штрафов, финансами ведали придворные чины: в Камбодже ваянг — главный министр, главный казначей, управитель королевским дворцом, а в некоторых государствах Малайи бендахара — секретарь и казначей правителя.
Иерархия должностных лиц в юго-восточно-азиатских государствах была более четко обозначена, чем в западных мусульманских государствах: в Бирме и Сиаме существовала заимствованная у Китая ранговая система (впрочем, в Сиаме она была распространена почти на все население, не получив тем самым чпачения показателя привилегированного статуса). В султанатах же Малайи получило распространение некое подобие ранговой системы: знать делилась на
28
«четверку», состоящую из четырех самых высоких должностных лиц, «восьмерку» — из восьми высших должностных лиц и глав (а по существу, владельцев) областей — даэрах, обязанных выставлять воинские контингента, «шестнадцать» — из вассалов даэрах, чаще их сыновей, и «тридцать два» — из местных вождей, чьи судебно-административные полномочия были ограничены в пользу вышестоящих. Таким образом, в Бирме и Сиаме на верхних ступенях иерархической лестницы ранги указывали на степень родственной близости их владельца к правителю, иными словами, должностные ранги сливались со степенями родства. Ранги там не
столько свидетельствовали о местоположении их обладателя в должностной иерархии, сколько регламентировали образ жизни знати, определяя пышность дворца, размер свиты, характер одежды, утвари и т.п. А в Малайских султанатах должностная иерархия сливалась с системой вассальной частно-правовой зависимости.
Образование будущие чиновники получали религиозное (в монастырях или медресе). Было широко распространено наследование должностей, как и в остальных патриархальных государствах. (В Кандийском государстве пребывание только в должности адигара была ограничена сроком в один год.)
Территориально-административная структура, будучи основой провинциального и местного управления в феодально-бюрократических государствах, не была четко выражена в государствах патриархальных. Территориально-административное деление в них состояло из одного звена (провинция или область), реже имела две и более ступеней. Кроме того, оно, как правило, не распространялось на всю территорию государства и сосуществовало с другими формами организации провинциального управления. (Примером иного управления, чем территориальноадминистративное, может служить организация власти в Монголии: там была распространена военно-административная система, при которой страна традиционно делилась по воинским подразделениям, выставляемым определенным количеством семей кочевого населения.) Преобладание в патриархальных государствах гетерогенной территориально-административной системы управления можно объяснить не только их цивилизационными особенностями, но и незавершенностью процесса политогенеза, в частности слабой территориально-политической консолидацией.
Как известно, территории средневековых государств обычно формировались из земель племенных, общинных и этнических общностей. Этим государствам было присуще стремление к расширению своих территорий, что подразумевало увеличение числа подданных, но диктовалось отнюдь не всегда практическими (хотя и очень важными) интересами — стремлением к умножению числа налогоплательщиков или военнообязанных. Могущество и авторитет правителя в глазах соседних монархов и собственного подвластного населения определялись его способностью поставить под свою монаршую руку как можно больше этнополи-тических образований. (Даже для европейских монархов XVIII в. было предметом гордости украсить свою титулатуру титулами правителей владений, включенных в их государство.) В свою очередь, принятие покровительства сильного монарха и даже смена сюзерена для восточных патриархальных государств были явлением общепринятым (Камбоджа, шанско-тайские племена северной Бирмы временами находились под двойным сюзеренитетом: первая — Сиама и Вьетна-
29
ма, вторые — Китая и Бирмы), а возникавшие при этом обязательства могли сводиться к нерегулярной выплате дани, выставлению вооруженных отрядов. (В логике подобных межгосударственных связей восточные правители пытались на первых порах строить свои отношения и с европейскими государствами, не подозревая о тех последствиях, которые эти шаги могли иметь в эпоху колониальных чахватов.)
В результате система провинциального и местного управления патриархальных государств явственно отражает процесс их политогенеза. Более ярко это проявилось в юго-восточно- азиатских более архаичных государствах, чем в Западной и Центральной Азии и Магрибе с их древними традициями государственности. Так, султанаты Малайи знают деление на области, но эти области представляли собой в большей мере родовые владения, чем территориальноадминистративные единицы. Камбоджа делилась на 50 областей-кхешов, а те •— на округа-сроки, состоявшие из нескольких деревень; однако над этой лишь формально упорядоченной системой надстраивались владения-домены правителя и его семьи, а государственная администрация только еще вырастала из придворной службы сдатя. В Бирме и Сиаме округа — мьо и мыанг, находившиеся в наследственном владении местной знати, не охватывали территорию всего государства и различались по своим размерам соответственно могуществу их владельцев, свидетельствуя об их частноправовом, а не государственно-административном происхождении. Афганская империя Дуррани единообразно делилась на мровинции-вмланеты, границы которых совпадали с территориями расселения афганских племен или с историческими областями, вошедшими в состав империи. Но только земли, завоеванные оружием, управлялись шахской администрацией. На племенных территориях афганцев ханы племен пользовались всей полнотой власти. Так же обстояло дело в вассальных ханствах и эмиратах, отошедших под власть династии Дуррани, где управляли номинально наместники, а по существу — прежние правители. Наличие
широкой почти самостоятельной родо-i теменной периферии характерно для подавляющего большинства патриархальных государств.
В общественном сознании ряда патриархальных государств возникло религиозно-политическое обоснование гетерогенности провинциального управления. Согласно буддийской системе представлений (Бирма, Сиам), магическая сила верховного правителя — космократа, -— распространяясь из столичного дворца, ослабевала по мере удаления от центра государства. Эта сила была наиболее могущественна в нуклеарной (околостоличной) зоне: в Бирме здесь проживали бирманцы, и это была как бы домениальная территория минджи, непосредственно управляемая его должностными лицами и населенная посаженными на землю военнообязанными земледельцами-бирманцами — ахмуданами, а также обрабатывавшими земли правителя ламайнами. Следующую зону населяли а/им — податные земледельцы-л<оны, управляемые мъотуджи. Наконец, третья, наиболее отдаленная зона была заселена племенами шанов и тай, управляемыми своими племенными вождями (см.: История Востока. Т. III, с. 478-479). Так религиозно-политическая концепция с довольно сильными этноцентрическими притязаниями освящала рыхлую территориально-административную систему управления и этносоциальное деление общества.
30
Вмусульманском Магрибе сложились свои религиозно-политические представления о территориальном делении государства на биляд аль-махзен (в Алжире блед ат-турк), т.е. страну, управляемую правительством и населенную податными и несущими военную службу племенами, и биляд ас-сиба (блед аль-хла), или племенные территории, жители которых признавали лишь духовный авторитет правителя, не платили податей, но были готовы защищать государство от угрозы завоевания гяурами. Территориально-административное деление этих земель на вилайеты или бейлики имело
практическое значение только на подчиненных правительству землях (в Алжире они не превышали V6 территории). В свою очередь, провинции распадались на самоуправлявшиеся ватаны (букв, «родина»)
— племенные территории.
Провинциальный аппарат управления патриархальных государств был еще слабее центрального. Провинциальные низшие должностные лица в Юго-Восточной Азии не имели податных льгот, а отношения между столичными и провинциальными чиновниками осмысливались как отношения старших к младшим, поскольку столичный аппарат управления формировался из родственников более близких степеней родства с правителем. Как правило, только высшие правительственные и придворные сановники получали жалованье из казны (в мусульманских государствах Магриба и Центральной Азии) или натуральное довольствие из амбаров правителя (Юго-Восточная Азия). Обычно имело место пожалование чиновникам доходов с должностных земель.
Всвоем историческом движении патриархальные государства были подвержены смене периодов усиления и упадка центральной власти, сопровождавших подъемами и кризисами их хозяйственной и политической жизни. Эти кризисы не имели системного характера, как было в XVIII в. в феодальнобюрократических государствах, так как они вызывались не глубокими сдвигами в социальноэкономической сфере, а внутренними и внешними политическими осложнениями или были следствиями природных катаклизмов, чрезвычайно болезненных для жителей аридных и высокогорных территорий.
ПОТЕСТАРНЫЕ И ДОГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОБРАЗОВАНИЯ
К XVIII в. потестарные и догосударственные этнополитические образования представляли собой явление значительно менее распространенное и к тому же недостаточно изученное. Большинство из них давно лишилось независимости и составляло родоплеменную периферию феодальнобюрократических и патриархальных государств. Некоторые из этих образований имели длительную историю, но чаще потестарные государства были недолговечными, распадаясь и возникая снова в зависимости от внешнеполитической ситуации (консолидация племен перед внешней угрозой либо объединение ради грабительских набегов или завоевательных походов), а также появления сильных племенных или общинных лидеров, способных не только возглавить завоевательные акции, но и выступить в качестве авторитетного арбитра в межплеменных конфликтах. Гра-
31
кицы таких образований были часто непостоянными и зависели от числа племен, признавших власть подобных лидеров. Так, казахские жузы — этнотерритори-альные образования, делившиеся, как полагают некоторые исследователи, по принципу генеалогического старшинства, или хронологической последовательности их возникновения, на Старший (Улы), Средний (Орта) и Младший (Киши), — включали в разное время различное число ханств, что дало основание говорить о «пульсирующем» характере политогенеза казахов. Подобное явление можно наблюдать и в Аравии.
Механизм воссоздания потестарной государственности описан на материалах Казахской степи: обычно
политическим ядром, формировавшим ханство, являлось «старшее племя», наиболее многочисленное по своему составу и экономически крепкое, обладавшее удревленной генеалогией. К этому племени примыкали более слабые родственные племенные образования, генеалогически отстоявшие дальше от реального или мифологического предка. На народных собраниях подобных племенных объединений главную роль в принятии решения («пер-ными подают голоса») играл сильный род «старшего племени» и консенсус достигался согласием остальных с предложенным решением. По-видимому, на подобных собраниях принималось решение об избрании хана. Со смертью хана или неприятием его со стороны части племен ханство могло распасться и воссоздаться в ином составе.
Общества, создававшие потестарные политические образования, отнюдь не являлись реликтами первобытнообщинного строя. Они располагали давними культурно-историческими традициями и были глубоко дифференцированными в имущественном и социально-правовом отношениях, обладая сложной иерархической социальной организацией, жизнедеятельность которой регулировалась обычным правом.
К потестарным государствам можно отнести помимо казахских ханств аравийские султанаты Аден в Южном Йемене, аль-Касири и аль-Куайти в Хадра-мауте, города-государства типа шейхства Кувейт в Аравии и Ачехского султаната на Суматре (впрочем, последний в типологии государств занимал пограничное положение между потестарным и патриархальным типами государственности) и другие. Для потестарных государственных образований характерно наличие авторитетной (но отнюдь не авторитарной) верховной власти. В казахских ханствах она была выборной: хан избирался, повидимому, племенной элитой из числа «султанов», потомков Чингис-хана, составлявших статусную аристократическую группу торе. При этом среди султанов-Чингисидов, располагавших долей властной харизмы своего предка, избирался тот, кто приобрел влияние среди кочевых племен благодаря своей политической воле, дипломатическим способностям, знанию обычного права. Вместе с тем в казахском обществе наблюдалась тенденция к передаче ханского звания членам семьи и потомкам влиятельного хана. Ритуал возведения в ханское достоинство был прост и состоял в поднятии аксакалами хана на белой кошме при стечении большого количества народа. В Кувейте верховная власть передавалась по наследству внутри рода основателя государства. И в Аравии, и в казахских ханствах высшая власть имела патриархальный и светский характер. В Юго-Восточной Азии глава потестарного обра-
32
зования хотя и избирался, но с избранием обретал священный статус, и его поведение определялось сложным придворным ритуалом.
Функции верховной власти были немногочисленными: защита населения от внешней угрозы, командование племенным или общинным ополчением, судебный арбитраж, участие в религиозных церемониях. Политическая воля такого правителя не распространялась на сферу внутриплеменного и кланового управления, осуществляемого местной элитой (у казахов: аксакалами — племенными и родовыми главами, биями — судьями и батырами — военными предводителями).
Как отчетливо показывают казахские исторические реалии, отношения между ханом и ему подвластными носили характер связи патрона и клиентов, кстати говоря, взаимоотношений, пронизывавших все общество. Хан не располагал органами принуждения, собственными военными силами. Он не обладал особыми правами на землю; согласно казахскому обычному праву, на скот и продукты скотоводства существовала частносемейная собственность, земля под зимними пастбищами находилась в собственности малой общины, водные источники и летние пастбища принадлежали более широкому общинному объединению, наконец, территория кочевания племени или племенного объединения рассматривалась как общее владение такого объединения. Аналогичная картина наблюдалась и у аравийских кочевников, элита которых обладала правами частной собственности (мюльк) лишь на обрабатываемую землю в оазисах.
Подобный характер взаимоотношений позволял любому племени или роду поменять своего патрона, а также перестать подчиняться хану, войдя со своими землями в состав другого ханства. По-видимому, в сознании казахов-кочевников было слабо выражено представление о политическом «подданстве», т.е. подчинении главе государства, но преобладало чувство родства, генеалогической связи между племенами, формирующими разные ханства. (Генеалогические представления, иногда мифологические, воздействовали не только на политическую организацию общества, но и определяли место племени и клана в социальной иерархии жуза.)
Аппарат управления в потестарных государствах был минимальным, иногда сводясь к некоторому числу советников, писцам и рассыльным. Характерно, что и в Казахстане, и в Хадрамауте служащие госаппарата рекрутировались из среды низкостатусного зависимого населения — туленгутов в Казахстане и карар в Хадрамауте. Ханская ставка в казахских ханствах нередко располагалась на границе с завоеванным оседлым земледельческо-городским населением, традиционно платящим налоги правителю, и тогда в аппарате управления появлялись сборщики налогов и прочая традиционная