элитой неотложности социально-экономических перемен. Исторически первыми на путь социально-экономической модернизации вступили общества, сумевшие относительно органично (благодаря непрекращавшейся конкурентной борьбе внутри элиты) перестроить традиционный тип политического господства в легальный и опереться на укреплявшийся класс буржуазии. Сегодня, по прошествии значительного времени, можно говорить в данной связи о политической стабильности, явившейся результатом постепенного укрепления позиций демократического режима, о демократической стабильности. В этих условиях развитие начинается "снизу" всеми структурами гражданского общества. Это развитие никто не стимулирует специально, оно заключено в каждой общественной структуре и выступает цементирующим материалом, своего рода "духом" общества. Поэтому с позиций развития и его источника данный вид стабильности целесообразно определить как автономный, т.е. относительно независимый от желания и воли каких-либо конкретных социальных и политических субъектов. Как это ни парадоксально, но единство власти и общества, необходимое для проведения глубоких социально-экономических преобразований и обеспечивающее стабилизацию правящего режима, возникает отнюдь не только в условиях демократии, когда обратные связи между рядовыми гражданами и государством обеспечиваются избирательными процедурами. Такое единство имеет место и в условиях авторитаризма в тех случаях, когда авторитарный лидер выражает интересы значительной части общества — потенциальных агентов модернизации — и за счет умелого использования карательных органов производит селекцию общества, "отсев" несогласных. Исторический опыт, особенно наш, российский, убеждает в том, что авторитарный харизматический лидер способен обеспечить прорыв общества к новым рубежам социального и экономического прогресса. Кого бы из сильных, реформистски настроенных политических лидеров мы ни взяли — Петра Первого, Александра Второго, раннего Сталина — везде мы видим грандиозные социально-экономические результаты, скорость свершения которых не идет ни в какое сравнение с теми сроками, в какие подобные преобразования совершались на Западе. Однако стоило энергии "верхов" по каким-то причинам ослабеть и развитие общества тормозилось. Вывод, который напрашивается в этой связи, достаточно прост: в таких обществах развитие инициируется "сверху", само же общество как бы мобилизуется на требующийся исторический срок. Поэтому данный вид стабильности режима (сталинского, маоистского, кастровского или иного) правомерно назвать мобилизацион-
ным.
201
Либеральные и террористические режимы
Разделение режимов на либеральные, умеренные, репрессивные и террористические сделано исходя из того, каким образом, с использованием каких методов правящая элита воздействует на общество и добивается поставленных ею целей. В зависимости от того, какие методы в деятельности элиты преобладают — убеждение или принуждение — режимы считаются более или менее либеральными (70). Политический режим считается либеральным, если преимущественное внимание уделяется убеждению общества и политической оппозиции в правильности проводимой политики. Он считается умеренным, если в его политике убеждение и принуждение разделены примерно в равной пропорции, если для достижения своих целей режиму приходится прибегать к репрессиям и к использованию органов государственного принуждения в отношении меньшей части общества. Нередко необходимость использования такого рода мер в условиях демократии продиктована кризисной ситуацией, порожденной возникновением внезапной, требующей незамедлительной реакции правительства, угрозой безопасности граждан данного государства. Умеренной может быть и политика авторитарных режимов, если они существенно ослаблены и не в состоянии обращаться к более привычным для них репрессиям. Один из примеров такого рода режимов — хрущевская "оттепель", когда режим впервые в советской истории избрал совершенно новые способы убеждения общества в правильности своей политики и получения для ее проведения необходимой общественной поддержки.
Режим может считаться репрессивным или террористическим, ес-
ли в своей повседневной деятельности преимущественно опирается на репрессии и террор. Используя эти методы воздействия, режим, обладающий легитимностью, нейтрализует или полностью уничтожает политическую оппозицию и впредь преследует всяческие попытки ее возникновения. Здесь нет необходимости останавливаться на данной классификации более подробно — во-первых, она не представляет каких-либо значительных трудностей для понимания, во-вторых, мы уже обращались к ней ранее.
Светские и теократические режимы
Светские и теократические режимы различаются между собой тем, на какой основе происходит легитимизация власти правящей группировкой. Светская власть, независимо от того, авторитарная она или
202
демократическая, обосновывает свои претензии на управление обществом, опираясь либо на доверие народа (выборами), либо на право силы и способность навязать обществу свое нолю. Теократия же всегда стремится подвести под свое правление религиозную основу, утверждая, что в основе государственной власти лежит не только (или даже не столько) доверие народа, но и ее богоизбранность. Теократической была власть российского самодержавия, опиравшегося в своем правлении на известную идеологическую формулировку "православие—са- модержавие—народность". Религиозный авторитет в России широко использовался для освящения государственной власти, придания ее действиям дополнительной легитимности.
Другой пример — Иранский теократический режим, установившийся в результате революции 1978—79 годов. К власти пришел представитель духовенства, аятолла Р. Хомейни, широко использовавший религиозность населения для свержения власти шаха и для консолидации своих позиций. Опираясь на один из важнейших догматов шиизма — имамат, — Хомейни доказывал, что его власть не только законна, но и единственно законна, ибо имам есть полномочный представитель, наместник Аллаха на земле. Только имам может руководить людьми. В этом и состоит коренное отличие религиозного правления (теократии) от светского. Вместо отделения церкви от государства и невмешательства ее в дела государственного управления, ислам (во всяком случае ислам в наиболее фундаменталистской версии) проповедует обоснованность и необходимость такого вмешательства. Вместо провозглашенного Христом "богу богово, а кесарю кесарево", ислам утверждает, что "вера неотделима от политики". Рационализация власти и управления отвергается, идея демократии объявляется безбожной, индивидуализм и самостоятельность в выборе органов правления третируются как разрушающие идею общего блага и достижения "общего спасения".
Режимы реформ и контрреформ
Классификация режимов на реформистские и нереформистские нередко используется историками при анализе политических изменений. Одна и та же политическая система может функционировать в различных режимах в зависимости от того, каковы намерения правящей элиты и ее лидера. Это легко иллюстрируется примерами из российской истории, в которой периоды стагнации сменялись периодами реформ и "революций сверху" по мере прихода к власти лидера-консерватора или реформатора. Политическая система функционировала в различных режимах при Александре Третьем, Николае Втором, Леониде
203
Брежневе, с одной стороны, и при Петре Первом, Александре Втором, Михаиле Горбачеве, с другой стороны. Систематически эту смену режимов со времени правления Ивана Грозного проследил американский историк А. Янов (71). С его точки зрения, оппозиция всегда была "органическим компонентом русского социального процесса", однако никогда не обладала достаточным потенциалом для стабилизации процесса реформ и демократических изменений. "Даже самые значительные ее успехи, как возрождение аристократии в XVIII веке, отмена крепостного права в XIX и свержение монархии в XX, неизменно приводили к обратным результатам, т.е. к новым опричным пароксизмам и новому "ужесточению" системы. Иначе говоря, действительно успешной в русской истории до сих пор была только, условно говоря, "правая" фракция оппозиции, последовательно приводившая к власти Ивана Грозного, Петра Великого, Павла I, Николая I, Александра III, Ленина, Сталина" (72). В результате "оттепель" сменялась жестким режимом, подавлявшим все реформистские начинания.
Нечто сходное может быть обнаружено и в политическом развитии западных стран. Например, американский исследователь А. Шлезин- гер-младший провел подобное исследование на материале американской истории, обнаружив, что американская политическая система развивалась и продолжает развиваться через чередующие друг друга режимы стагнации и реформ (73). В отличие от Янова, он полагает, что система находится в процессе постоянного развития, ибо режим стагнации не позволяет реформам быть свернутыми, он лишь замораживает на некоторое время общественное развитие. Стагнация таким образом не отбрасывает общество вспять и не переходит в стадию контрреформ, означающих, согласно Янову, реставрацию прежних и полуразрушенных реформами опор консерватизма и возвращение к старым порядкам. Стагнация не исключает политического прогресса, а лишь замедляет его, в то время как контрреформистский режим фактически означает регресс.
Таковы лишь некоторые из типологий политических режимов, использующиеся в современных исследованиях.
204
IV
ДИНАМИКА РЕЖИМОВ И ПРОБЛЕМЫ ПОЛИТИЧЕСКОГО ПЕРЕХОДА
Переходы от одного типа режима к другому — сравнительно новая для политической науки проблематика, еще в 1960-е даже 70-е годы не пользовавшаяся заметным влиянием.
Рассмотрим, например, какое место было отведено этой проблематике в известном и высоко оценивающимся специалистами четырехтомном "Учебнике политической науки" (1). Учебник ставил своей целью познакомить читателей с ведущими направлениями в политологии, включив в авторский коллектив ее виднейших представителей. Получила свое освещение и теория режимов. В частности, третий том был целиком посвящен макрополитике и благодаря усилиям таких известных специалистов, как С. Хантингтон, Р. Даль, Дж. Линц, Ч. Тилли и др., в центре внимания оказались проблемы политического развития и модернизации, взаимодействия правительства и оппозиции в условиях различных политических устройств, анализа и типологии тоталитарных и авторитарных режимов. Однако проблемам политического перехода не было уделено специального внимания. Эти проблемы рассматривались, главным образом, в контексте теорий модернизации и на примере стран третьего мира.
Сегодня, когда международная ситуация формируется, прежде всего, под влиянием распада коммунистических1 режимов в Советском Союзе и Восточной Европе, проблемы политического перехода все заметнее выдвигаются в центр внимания политологии. Вместе с этим происходит трансформация и самой политической науки. Факт распада коммунизма совершенно иначе разместил стоявшие в социальных науках проблемы, потребовал кардинального обновления прежних подходов, стал выдвигать новые, не пользовавшиеся до сих пор заметным влиянием исследовательские школы и направления. Прежние направления подорвали свой авторитет уже тем, что большей частью исходили из невозможности глубоких демократических изменений в странах коммунизма (2).
205