Бостонский университет
Института изучения экономической культур
Валовой национальный продукт и боги
Как экономическая культура влияет на формы капитализма
Питер Л. Бергер, социолог (США)
Аннотация
В данной статье автор кратко описывает понятие экономической культуры. Эта концепция предполагает, что различные культурные отношения и привычки влияют на экономическое поведение. В некоторых случаях это влияние могло стать хорошей основой для более успешного экономического развития отдельной страны или даже целого региона. В других случаях это влияние могло быть отрицательным. Все это заслуживает конкретных эмпирических исследований на местах. Автор приводит множество примеров такого влияния - в качестве некоторых примеров он ссылается на Японию, китайскую диаспору, евангелический протестантизм на Глобальном Юге и мусульманский фундаментализм.
Ключевые слова: экономическая культура, экономика и религия, китайская диаспора, евангелический протестантизм, азиатский менеджмент, мусульманский фундаментализм.
Annotation
The Gross National Product and the Gods
Peter L. Berger (1929-2017), American sociologist; Late Director of the Institute for the Study of Economic Culture, Boston University (USA).
In this article, the author briefly describes the concept of economic culture. This concept suggests that different cultural attitudes and habits affect economic behavior. In some cases, this influence could become a good foundation for more successful economic development of a single country or even a whole region. In other cases, this influence could be negative. All this deserves concrete empirical studies on the ground. Author provides multiple examples of such influence -- he refers to Japan, Chinese diaspora, evangelical Protestantism in the Global South, and Muslim fundamentalism, as some of the examples.
Keywords: economic culture, economy and religion, Chinese diaspora, evangelical Protestantism, Asian management, Muslim fundamentalism.
Ученые могут расходиться во мнениях относительно того, почему Иисус изгнал менял из Храма. Но немногие ставят под вопрос реальность того напряжения, которое подразумевается в этой знаменитой сцене, -- напряжения между экономикой и культурой, в особенности культурой религиозной, то есть верованиями, ценностями и ориентациями в жизни, на основе которых люди организуют свое существование, поиски смысла и определяют, кем они являются.
Еще меньше людей сегодня согласятся с тем, что культура определяет экономическое поведение в современных индустриальных обществах. (Некоторые антропологи, конечно, разделяют такое представление в отношении до- и не-модерных обществ, но это совсем другое дело.) И наоборот, многочисленные экономисты утверждают, что, поскольку мы являемся «рациональными деятелями» в экономических делах, мы должны проявлять подобную же рациональность в других областях нашей жизни. Это естественным образом заставляет меня задуматься: почему тем людям, которые столь часто ошибаются в своих объяснениях, тем более предсказаниях относительно того, как работает рынок, мы должны доверять в том, что касается общих интерпретаций политики и общественной жизни?Критику такого подхода изнутри экономической дисциплины см. в: Nelson, J. (1987) The Rhetoric of the Human Sciences. University of Wisconsin Press, Madison, WI.
Попытки объяснить динамику Уолл-Стрит в теологических терминах были до сих пор как минимум неубедительными; равно как и попытки предоставить строгое экономическое объяснение событиям, подобным Иранской революции. Следовательно, исходя из практических целей, водораздел, пролегающий между рынками и святилищами, экономической рациональностью и моралью -- то есть водораздел между валовым национальным продуктом и богами -- остается таким же отчетливым, как и в библейские времена.
Идея экономической культуры
Должно ли это положение всегда оставаться таким? Возможно ли найти средний путь между «культурализмом», когда считается, что верования и ценности объясняют все, и «экономизмом», когда предполагается, что политики, супруги в браке или исламские революционеры обязательно действуют в соответствии с логикой банкиров-инвесторов? Здравый смысл подсказывает, что такой путь есть, и он состоит в концепции, которую я называю «экономической культурой» -- социальным и культурным контекстом экономического поведенияТермин «экономическая культура» был создан для того, чтобы определить повестку дня исследовательского центра -- Института исследования экономической культуры в Бостонском университете, директором которого я являюсь с момента его основания в 1985 году. Большинство примеров в настоящей работе взято из исследовательских проектов, осуществляемых в Институте. Об использовании мной данного понятия в рамках более широкой интерпретации современного капитализма см. Berger, P. (1986) The Capitalist Revolution. New York: Basic Books..
Такая концепция, такой подход не предполагают, что культура определяет экономику или экономическую культуру. Он только допускает, что люди существуют в обществе и что этот контекст, со всем багажом культурных установок и обычаев, влияет и на экономическое поведение, а также, в свою очередь, испытывает и его влияние, и это взаимовлияние может быть изучено эмпирически, в каждом конкретном случае. Даже если движущей силой менеджеров, происходящих из разных культур, является одна и та же капиталистическая рациональность, все равно, когда они встречаются на переговорах, их различия никуда не исчезают, их нельзя повесить в прихожей на вешалку, словно верхнюю одежду. И в реальности эти различия могут оказывать значительное влияние на результат подобных встреч и переговоров, вполне сравнимое с влиянием предсказаний о денежных потоках и оценками рыночных показателей, хотя, конечно, это не одно и то же.
Вопрос о преимуществах. Различия в экономической культуре очень важны. В определенных условиях они могут стать основой того, что я и мои коллеги рассматриваем как сравнительное культурное преимущество. Достаточно привести только один пример: по историческим причинам японский капитализм был более успешным, чем американский, в построении больших организаций, требующих интенсивной, иногда даже пылкой лояльности от своих членов. Можно допустить, что здесь мы имеем дело с источником основанного на культуре конкурентного преимущества японских компаний.
Это не означает, что японцы всегда будут достигать подобного успеха, а для американцев он недоступен. Это означает только то, что культурный багаж, который японцы приносят с собой в сферу экономики, дает им выгодные преимущества в этом конкретном аспекте организационного строительства. Из этого следует также, что нечто, что может принести пользу в одном случае, может стать препятствием в другой раз.
Сочетание в японской культуре лояльности и конформизма (который японцы называют «группизм») способствовало производственным достижениям, над которыми американцам и европейцам пришлось ломать голову на протяжении многих лет. Однако оно может оказаться источником сравнительной слабости в «постиндустриальную» эпоху высоких технологий и услуг, основанных на информацииMiyanaga, K. (1991) The Creative Edge: Emerging Individualism in Japan. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers.. В этом новом мире американцы могут обнаружить, что их экономическая культура, в основе которой лежит индивидуализм и безразличие к институциям, в том числе к тем, где они сами работают, является источником культурного преимущества.
Азиатская загадка. Возможно, наиболее удивительной историей экономического успеха было послевоенное развитие Восточной Азии. Первоначально это относилось к Японии, в настоящее же время формируется гигантская дуга процветания, охватывающая страны Юго-Восточной Азии. В попытках объяснить это экономическое чудо часто подчеркивалась роль восточноазиатской культуры. В частности, предполагалось, что важную роль сыграла конфуцианская традиция, или этика, высоко ставящая дисциплину, упорный труд, бережливость, уважение к авторитету и страсть к образованию -- в той же мере, как «протестантская этика», согласно социологу Максу Веберу, была важным фактором развития капитализма на Западе в новое времяHofheinz, R., K. Calder (1982) The Eastasia Edge. New York: Basic Books; Morishima, M. (1982) Why Has Japan Succeeded? Cambridge: Cambridge University Press; Berger, P., Hsiao H.H. (eds) (1988) In Search of an East Asian Development Model. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers.. Однако ответственность за недавний прорыв в развитии может быть возложена не только на конфуцианство: важную роль также сыграли буддизм махаяны, синтоизм, народная религия, а также особенности систем родства и организации домашнего хозяйства.
Если экономический успех Восточной Азии может быть, хотя бы частично, объяснен культурой этого региона, из этого следуют весьма серьезные выводы. Например, важно знать, возможно ли экспортировать ту модель, которой de facto следуют эти страны или регионы. Если культура является не очень значительным фактором, то какой-нибудь африканской стране можно попытаться внедрить у себя в какой-то мере экономическую и социальную политику, аналогичную той, что существует на Тайване. Однако если успех в развитии в значительной степени зависит от культурных особенностей, то попытка такого перенесения в другую культурную среду, скорее всего, потерпит провал. Одно дело ввести в Нигерии законы о налогообложении, аналогичные тайваньским; совсем другое -- ожидать, что нигерийцы начнут следовать предписаниям конфуцианской морали.
Китайская диаспора
Для разрешения загадки экономического развития Восточной Азии требуется не столько изучение древних текстов (тайваньских предпринимателей нельзя считать особенно подкованными в конфуцианской классике) или динамику ключевых экономических показателей (это и так уже хорошо известно), сколько внимательное, тщательное, основанное на методах этнографии исследование, аналогичное тому, какое проводят антропологи с их бесконечным интервьюированием и наблюдением людей той культуры, которую они хотят понять. Именно такого рода исследование в течение нескольких лет осуществила группа исследователей во главе с Гордоном Реддингом в Университете ГонконгаRedding, G. (1990) The Spirit of Chinese Capitalism. Berlin: Walter de Gruyter; Clegg, S., Redding G. (eds) (1990) Capitalism in Contrasting Cultures. Berlin: Walter de Gruyter.. Объектом исследования стали заграничные китайцы - то есть примерно 50 миллионов китайцев, живущих за пределами своего государства и играющих диспропорционально важную роль в развитии капиталистической экономики стран проживания.
Исследование Реддинга наглядно показало, как отличительные особенности китайской культуры, прежде всего обычаи и этос китайской семьи, влияют на деловое поведение китайских предпринимателей и менеджеров за границей. Поскольку огромное большинство китайских заграничных фирм принадлежит семьям, именно семейная культура мотивирует преданность, самоотречение, трезвый прагматизм, сплоченность и гибкость работников этих компаний. Этим же определяется и размер компаний: это в основном небольшие фирмы с простой структурой. Объяснить это можно принятым в китайской культуре понятии доверия. На вопрос «Кому я могу доверять?» китаец дает определенный ответ: близким родственникам.
Однако такой подход ведет и к некоторым проблемам, таким как отсутствие достаточного количества талантливых родственников для заполнения всех необходимых менеджерских позиций. Тем не менее, семейная ориентированность такого бизнеса в основном была источником культурных преимуществ в экономической конкуренции китайцев диаспоры с другими этническими группами, например малайцами, в Юго-Восточной Азии. Однако уникальные обстоятельства текущего момента экономического развития региона могут привести к потере этих преимуществ. Если в будущем окажется необходимым создание и поддержание больших, сложных организаций, те же самые китайцы диаспоры могут оказаться в более слабом положении, даже по сравнению с малайцами, которые, возможно, обретут источники более широкой, чем семейная, лояльности и опору в модернизированной исламской этике.
Культурная латентность. Возникает закономерный вопрос: почему эта постконфуцианская, семейно-ориентированная модель ведет к значительным экономическим успехам китайцев за рубежом, но не в самом Китае, находящемся под властью коммунистов? Ответ простой: даже самому убежденному капиталисту придется нелегко, если он захочет заниматься легальным бизнесом в регулируемой сверху экономике. Однако если мы посмотрим на историю докоммунистического Китая, вопрос оказывается более сложным.
На протяжении всей истории этой страны социальные и политические институты Китая были глубоко антагонистичны по отношению к любой форме «современного» экономического развития. Классическая конфуцианская традиция сама была глубоко консервативной и воспитывала презрение к меркантильным ценностям. Более того, традиционная китайская семья в своей изначальной, доэмиграционной форме была связана широкой сетью родственных обязательств, делавших накопление капитала весьма затруднительным. Именно эмиграция освободила членов семей от большинства этих препятствовавших капиталистическому успеху факторов. Оказавшись за рубежом, они оказались вне контроля со стороны сдерживающей государственной регламентации, высокомерных мандаринов и назойливых родственников, стремящихся совать свой нос - и запускать свои руки - в семейный кошелек.
Ключевой момент состоит в том, что обладание определенным набором культурных черт не всегда ведет к одинаковым результатам. В некоторых случаях эти факторы оказываются бездействующими или «латентными» на протяжении долгого времени, до тех пор, пока обстоятельства (экономические, политические, даже экологические) не сложатся благоприятным образом, чтобы их скрытый потенциал раскрылся. Меняются не характерные особенности, а внешняя среда. В случае китайцев за рубежом дело было в том, что если культурное наследие сильных семейных ценностей способствовало экономической стагнации на родине, то в радикально иной ситуации китайской диаспоры это же наследие привело к совершенно иным социальным и экономическим результатам.