Контркультура
Многие считают, что наиболее серьезные культурные изменения в недавней западной истории произошли в конце 1960-х - начале 1970-х годов. В течение этого периода страны североатлантического региона одна за другой пережили ряд событий, которые изменили политическую, социальную и культурную сцену, поставив их перед лицом массы новых верований, ценностей и моделей поведения - перед так называемой контркультурой. Чему же противостояла эта культура? Конечно, политическому, социальному и культурному статус-кво, но также и экономическому статус-кво - то есть капитализму.
В самом широком смысле это движение относилось к левой части идеологического спектра. В культуре оно противостояло тому буржуазному обществу, которое сформировалось на основе протестантской этики. Оно противопоставляло ему гедонизм, самоутверждение, ориентацию на потребление вместо накопления, отвращение к систематической дисциплине или планированию, подозрительное отношение к образованию. В результате этот новый культурный этос казался плохой новостью для капитализма, точнее, для любого вида развитого индустриального общества. Как говорили марксисты, неслучайно, что этим бунтарям против господствующей культуры нравилось наряжаться в крестьянские костюмы.
Восприятие капиталистической современности как глубоко враждебной объединяло критиков и сторонников новой культуры. В Соединенных Штатах, например, в течение недолгого времени имела место интересная дискуссия по вопросу о так называемом «новом классе». Речь шла о якобы существующем новом среднем классе, основанном на производстве и распределении знания особого рода: нематериального, символического, морально заряженного. Представители этого нового, связанного со знанием класса (new knowledge class) - учителя, терапевты, коммуникаторы, политические активисты, бюрократы и даже юристы - считались либо основными агентами контркультуры, либо, по крайней мере, ее попутчиками. Во всяком случае они были в основном левыми - по сравнению не только с населением в целом, но и со старым средним классом, ассоциировавшимся, прежде всего, с бизнес-сообществом и большинством старых профессий.
Великий вопрос времени состоял в том, представляет ли собой эта контркультура последнюю надежду для осуществления так давно ожидаемой революции или, наоборот, декадентскую тенденцию, подрывающую экономические, политические и моральные основы общества, построенные с таким трудом. Сегодня, глядя назад, можно сказать, что и надежды и страхи оказались преувеличенными. Основные экономические и политические структуры «системы», как называли это культурные революционеры, безусловно, выжили. Более того, события, в конечном итоге приведшие к краху Советского Союза, в значительной степени подорвали доверие ко всем открыто политическим формам левого движения.
Тем не менее, в культуре большинства западных обществ действительно произошли серьезные сдвиги: этос конца 1960-х был институционализирован. Некоторые институции - прежде всего университеты и некоторые крупные религиозные деноминации - подверглись заметным и, очевидно, необратимым изменениям. Также изменились установки в области отношений между полами, межличностных отношений в целом, сексуальности во всех ее формах, воспитании детей, в понимании расовых и этнических отличий, в отношении здоровья и окружающей среды.
Профессиональная культура. Как эти изменения сказались на экономической культуре тех обществ, в которых они произошли? Группа социологов во главе с Хансфридом Келлнером из Франкфуртского университета в настоящее время нащупывает ответ на этот вопросKellner, H., Heuberger F. (eds) (1992) Hidden Technocrats: The New Class and New
Capitalism. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers.. Ученые исследовали различные типы профессионалов «нового класса» в США и Западной Европе: консультантов в «мягких» областях, таких как подбор персонала и корпоративный PR; служащих в области социального обеспечения; специалистов в области качественного исследования рынка и тех, кого основной американский исследователь в группе назвал «моральными предпринимателями» (например борцов с курением или за права животных). Ценности и жизненные стили контркультуры серьезно повлияли на эти профессиональные культуры, многие из представителей которых сами в молодости мечтали стать революционерами. Что произошло с ними с тех пор? По большей части, революция - в буквальном смысле, как радикальная реструктуризация экономики и политики - больше не стоит для них на повестке дня. Эти бывшие бунтари приняли «систему», возможно, с некоторыми внутренними оговорками, и, работая внутри нее, чувствуют себя вполне нормально. Однако многие представления и установки времен их молодости в отношении эгалитаризма, межличностных отношений, сексуальности и гендера у них сохранились, и большинство из них по-прежнему ассоциирует себя с левой частью политического спектра (либеральной в контексте США, социал-демократической в Европе). Если бы у них была возможность заглянуть в будущее двадцать лет назад, они бы, вероятно, сказали о своем теперешнем состоянии, что они «продались системе»; их родители сказали бы, что они успокоились и стали более здравомыслящими.
Однако в какой мере их личные одиссеи привели к значимым изменениям в бизнес-культуре? Хотя исследование Келлнера и его группы не дает количественного ответа, их открытия говорят о том, что во всех странах определенные общественные секторы испытали серьезные изменения. Появились целые новые рынки, вдохновленные контркультурными ценностями. Это особенно очевидно в случае с конкретными продуктами, такими как косметика, безопасная для окружающей среды; так называемые «натуральные» пищевые продукты; приспособления для того, что считается здоровым образом жизни; наконец, огромный рынок продуктов для различных практик «нью-эйджа» (от подушек для медитации до фольклорных костюмов). Кроме того, возникла возможность делать карьеру и получать значительный доход, помогая корпорациям становиться более чувствительными к различным общественным проблемам и потребностям своих работников. Установление процедур позитивной дискриминации, открытие клиник по лечению от курения и сокращению веса, детских садов для детей работников корпораций, пропаганда социально ответственного образа корпораций -- вот характерные примеры того, чем занят «новый класс». Но приведет ли этот более добрый и мягкий аспект капитализма к новым успехам в плане международной конкуренции?
На первый взгляд кажется, что нет. Достаточно вспомнить о восточноазиатском капитализме, намного более жестком - а, как известно, в поединке между жесткими и мягкими культурами обычно побеждают жесткие. Если употребить более элегантные научные термины, более практичные «негодяи» обычно вытирают пол более чувствительными. Тем не менее, каждому, кто проходил введение в социологию, знакома «теорема Томаса»: «Если люди считают ситуацию реальной, она действительно реальна по своим последствиям». Поэтому если люди искренне верят в то, что они будут производить лучшие телекоммуникационные системы, если будут при этом заботиться об окружающей среде или об альтернативных формах сексуальной ориентации, возможно, что так оно и случится, и по ходу дела они переиграют своих конкурентов из более жестких, бесчувственных культур. Пока никто не знает, остается ли при переходе экономики в постиндустриальную или движимую знанием фазу этика дисциплины и самоотречения таким же источником преимуществ, каким она была на более ранних стадиях экономического развития.
Экономическая культура обладает бесконечным очарованием для интеллекта; в частности, социологи не нуждаются ни в какой дополнительной мотивации для ее исследования, помимо собственного любопытства. Они могут перефразировать для своей дисциплины знаменитый тост, который обычно произносили в Королевском обществе математики: «За чистую математику, и пусть она никому никогда не принесет никакой пользы!». Однако люди, чья деятельность должна быть направлена на достижение практических результатов - например в бизнесе или тем более в государственном управлении, - не могут позволить себе такой роскоши. Они спросят: какое практическое применение может быть у таких открытий?
Я надеюсь, что этот небольшой этюд об экономической культуре дал понять, что многочисленные формы капиталистической деятельности глубинно связаны с определенными экономическими культурами, окружающими и воодушевляющими их. В мире, где все более размываются границы и где взаимодействие становится все более разнообразным, чуткость к культурным особенностям и их понимание быстро увеличивает свою практическую значимость.
Перевод с английского Кирила Меламуда
References
1. Berger, P. (1986) The Capitalist Revolution. New York: Basic Books.
2. Berger, P., Hsiao H.H. (eds) (1988) In Search of an East Asian Development Model. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers.
3. Clegg, S., Redding G. (eds) (1990) Capitalism in Contrasting Cultures. Berlin: Walter de Gruyter.
4. Estruch, J. (1995) Saints and Schemers: Opus Dei and Its Paradoxes. Oxford University Press.
5. Harrison, L. (1985) Underdevelopment Is a State of Mind: The Latin American Case. Lan- ham, MY: University Press of America.
6. Hofheinz, R., Calder K. (1982) The Eastasia Edge. New York: Basic Books.
7. Kellner, H., Heuberger F. (eds) (1992) Hidden Technocrats: The New Class and New Capitalism. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers.
8. Martin, D. (1990) Tongues of Fire: The Explosion of Protestantism in Latin America. Oxford: Blackwell Publishers.
9. Miyanaga, K. (1991) The Creative Edge: Emerging Individualism in Japan. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers.
10. Morishima, M. (1982) Why Has Japan Succeeded? Cambridge: Cambridge University Press.
11. Nelson, J. (1987) The Rhetoric of the Human Sciences. University of Wisconsin Press, Madison, WI.
12. Redding, G. (1990) The Spirit of Chinese Capitalism. Berlin: Walter de Gruyter.