Статья: Власть. Деньги. Закон

3. Понятия науки и стереотипы массового политического сознания

политический власть государственный демократия

Чтобы понять, насколько применима теория диверсификации властей к исследованию реальных жизненных феноменов, целесообразно поставить проблему соотношения традиционной концепции разделения властей на исполнительную, законодательную и судебную, с одной стороны, и столь же традиционно выделяемых «рычагов» управления - власти, денег и закона. Причем если первое различение принято в правовой науке, то второе принадлежит областям здравого смысла и политологии.

В этой схеме закон главный, все идет от законов. Хотя в ней не учтены различные варианты диверсификации власти и, тем самым, не проведен четко какой-либо один принцип диверсификации. По своей идеологии, по пониманию задач и функций ветвей власти эта схема - правоведческая. Но в ней нет так называемого демократического механизма контроля граждан страны за всеми тремя ветвями власти. А это партии, пресса, профсоюзы и прочие общественные организации, в том числе международные - иными словами, все то, что включается в понятие гражданского общества.

Совершенно другую картину мы получим, если попытаемся упорядочить обыденные представления о соотношении денег, власти и закона.

В этой схеме главное - принуждение. В обыденном сознании власть ассоциируется не с достижением блага народа, а с корыстным поведением власть имущих. При быстрой смене социальных укладов головокружительные карьеры «новых русских» складываются в зоне теневых отношений, не имеющих отношения к закону, морали, осознанию общих гражданских интересов. Здесь вообще не нужны контролирующие органы, поскольку винтовка рождает власть, власть рождает деньги, а деньги рождают поддержание «порядка», выгодного власти.

Итак, насколько совпадают описания реальных властных отношений с теорией разделения властей и здравым смыслом и какие можно отметить расхождения?

Первое. Мы видим, что эти схемы не изоморфны. В этом основная проблема. Все категории, упоминающиеся в табличках, имеют совершенно различное смысловое наполнение в теории и в обыденном сознании. Этот смысловой разрыв проявляется в практической жизни, так как обыденным сознанием обладают в той или иной степени все люди, даже специалисты юристы. Внешнее разграничение, распределение и разделение властей на самом деле может оборачиваться обманом, поддержанием всего лишь видимости благополучия. Например, существование прокуратуры - государственного органа, контролирующего судебную деятельность, - нонсенс с точки зрения разграничения властей.

Второе. Власть не разделяется на ветви, а фигурирует «на равных» в сознании масс наряду с деньгами и законом. Характерны отделение власти от закона и подчиненная роль, которая отводится закону. Власть, таким образом, добивается своего независимо от того, опирается она на закон или действует вопреки ему.

Третье. Деньги, не будучи особым институтом общества, играют колоссальную роль во взаимоотношениях людей. Не являются институтом они потому, что институт - это сообщество людей, особым образом организованных для реализации какой-либо фундаментальной социальной функции. Не могут считаться институтом ни оружие, ни книги, ни лекарства - без сообщества людей они не составляют института. Это всего лишь средства деятельности, некие посредники в общественных связях людей. Но деньги - средство особое, недаром К. Маркс называл их превращенной формой и сознания, и общения людей. Они приобретают новые смыслы, особенно в периоды крутой ломки социальных устоев. Кажется, что деньги - единственная ценность в жизни человека: ведь рухнула могучая идеология, устрашающая и бесцеремонная система власти и принуждения, нет больше Политбюро, КГБ, парткомитетов... Что осталось? Только деньги, остальное так нестабильно. Поэтому роль денег часто переоценивается.

Однако деньги как ресурс влияния не обладают таким легитимным оправданием, как власть и закон. Фактически они «могут все», но это могущество ограничено теми ценностями, которые не имеют денежного эквивалента. А это практически все так называемые экзистенциальные ценности. Если деньги берутся обслуживать те области человеческой жизни, которые по определению (или по вероучению, не важно) не подлежат обмену, они разрушают мир экзистенции человека. Но из этого следовало бы, что деньги - какая-то антисоциальная субстанция, чуть ли не нелегитимная сила, действующая неправовыми методами. И впрямь, деньги многое решают на выборах, но принято считать, что в отправлении исполнительской власти (бюрократия), и уж тем более - судебной, деньги не являются решающим фактором. Является ли аппарат теории права, и в частности теории разделения властей, адекватным средством описания, анализа и прогноза в этой предметной сфере?

Попытку разобраться в этом вопросе предприняли отечественные юристы, специалисты по финансовому праву Г. А. Тосунян и А. Ю. Викулин в книге «Деньги и власть»[2].

Авторы проанализировали действующее законодательство РФ (в первую очередь конституционные нормы) и пришли к выводу, что в российском законодательстве обозначилась и довольно четко стала вырисовываться новая ветвь власти, которую они называют «денежной властью». Констатация вполне определенная, хотя она и вызывает некоторые сомнения. На каком основании в законодательстве может быть легализована власть денег, если источником и права, и власти деньги в прямом смысле не являются? Не содержит ли в таком случае законодательство легитимизацию отнюдь не подлинной (в моральном смысле слова) ценности и может ли такое законодательство быть законодательством демократического государства?

Бесспорно то, что деньги и власть тесно связаны, однако, спрашивается, в каком - правовом или обыденном - мышлении эту связь можно считать непосредственной? «Денежная власть», продолжают авторы, сегодня представлена единственным органом, не зависимым от других ветвей власти, - Центральным банком Российской Федерации. В данном случае правомочен вывод - мы имеем дело с ведомственной обособленностью одного из центральных экономических ресурсов современной экономики - финансов. Если говорить в терминах диверсификации власти, то можно сформулировать этот вывод так - разграничение управления в экономике привело к обособлению Центрального банка страны как высшего и единственного регулятора этого сектора экономики. Но насколько он не зависим от других властей власти - надо еще посмотреть. Он вполне и полностью подчинен праву, то есть над ним существует правовой и, стало быть, судебный контроль. Он исполняет бюджет, который принимается законодательной властью. Он подчиняется распоряжениям кабинета министров. Его относительная независимость отнюдь не делает его автоматически ветвью власти. В таком случае мы могли бы аргументировать и обосновывать подобный статус и для силовых государственных ведомств - армии, спецслужб, и для силовых негосударственных структур - местных элит, теневых структур, да и просто организованных криминальных сообществ. Является ли ветвью власти вообще государственный институт власти? Вряд ли, ведь тут все дело в конституционном статусе, а не в институциональной отделенности. Фактическое положение вещей - полная независимость денежного мешка от законов, исполнительной и судебной власти авторы выдают за теоретическую проблему. Но насколько серьезна и в каких пределах приемлема их аргументация?

Г. А. Тосунян и А. Ю. Викулин полагают, что доктрину разделения властей можно развивать за счет включения в триумвират властей новых компонент. Сам по себе этот тезис возражений - чисто логического свойства - не вызывает. Однако доктрина разделения властей - не только и не столько логическая конструкция, сколько исторически сложившаяся, исторически конкретная и исторически преходящая форма политического процесса, и в разных странах и в разных правовых пространствах определяется по-разному. Если кто-либо и будет возражать против увеличения ветвей власти, то не логик-теоретик, а политик-практик, хорошо знакомый с плюсами и минусами разных типов диверсификации власти. И даже если переводить разговор в плоскость логического анализа, надо прежде всего указать логические основания, критерии такой процедуры. В самом деле, почему не вывести в самостоятельную ветвь армию? Церковь? Спецслужбы и проч.? Где критерий, позволяющий такие теоретические эксперименты?

Г. А. Тосунян и А. Ю. Викулин поднимают в высшей степени важные вопросы регулирования денежного обращения в интересах общества в целом и в соответствии с либеральными ценностями свободы предпринимательства и частной собственности. Контроль над деньгами со стороны государственных, административных исполнительных властей - реальность переходного периода в нашей стране, и дальнейшая судьба законодательства о месте денег в системе рычагов управления будет зависеть от того, насколько эффективно будут взаимодействовать различные ветви власти в ее диверсификации.

В частности, думается, что речь должна идти не только об объеме компетенции Центрального банка и других финансовых учреждений (Минфина, Совмина, администрации президента и т. п.), но и о подконтрольности их деятельности со стороны других независимых, но тесно связанных между собой ветвей власти.

Авторы резюмируют: «Объективное развитие государства как публично-правового феномена привело к выделению и обособлению из числа основных государственных функций (законо-дательной, исполнительной и судебной) не менее значимой государственной функции - «денежной функции», что на уровне федеральных органов государственной власти привело к включению осуществляющих ее органов в систему разделения властей государства.

Вот почему мы полагаем, что одним из важнейших направлений дальнейшего развития банковской системы и банковского законодательства России является законодательное отграничение «денежной власти» от других (традиционных) ветвей власти»[3].

Но отделены ли денежное обращение, способы и формы его регулирования от других сфер жизни общества настолько, чтобы управление ими требовало специфического законодательства? Разумеется, любая сфера жизнедеятельности имеет свою специфику, и это находит свое отражение и в соответствующих нормативных системах, но насколько далеко простирается специфика как предметной сферы деятельности, так и нормативной базы, регулирующей отношения вовлеченных в нее субъектов? Особенно это относится к деньгам как всеобщему конвертируемому эквиваленту накопленного труда (или общественного богатства). Денежные обмены существуют во всех подсистемах производства, обмена, распределения и потребления, они пронизывают собой всю ткань материальной - да и духовной - жизни общества. При этом деньги вовсе не являются самой существенной ценностью в обществе, есть сферы жизни, где деньги решающего значения не имеют. Какие будут последствия, если власть денег будет признана легальной, отделенной от других сфер жизни, и диктовать людям те или иные жизненные решения? Вопрос по меньшей мере мало исследован.

Деньги служат также инструментом государственной политики, механизмом распределения общественных ресурсов и богатств. И исполнительная власть, и законодательная (утверждая и контролируя бюджеты страны) используют его как средство, а не как цель в своей деятельности. Даже судебная ветвь власти постоянно оперирует деньгами как объектом разбирательств, так и средством проведения судебных решений в жизнь. Можно ли отделить в таком случае нормативную базу использования денег от нормативной базы деятельности других ветвей власти? Как можно представить себе изоляцию нормативной базы денежного обращения от общегражданского, трудового, кооперативного, имущественного права? Приходится констатировать, что эти вопросы нуждаются в изучении.

И наконец вопрос об источнике обособленного денежного права. У денег есть, как известно, своя «мораль», часто не совпадающая с нравственностью и даже с уголовным законодательством. Признание за деньгами статуса ветви власти приведет просто к моральной капитуляции перед деньгами, к деградации жизненно важных сфер жизни, которые деньгами не регулируются. Власть денег - не что иное, как власть не самих по себе денежных знаков, а власть людей, обладающих деньгами. Если отделять эту власть от законодательной, судебной и исполнительной, власть денег будет ограничена только другими деньгами, то есть людьми, имеющими еще больше денег. Вряд ли кто-нибудь всерьез может рассчитывать вписать такую власть в систему демократического социально ориентированного государства. Хотя фактически тенденции именно таковы.