Материал: Внешняя политика и безопасность современной России - 3 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 491

общем и целом сохранить политическую стабильность, с самого начала пресекая всплеск националистических настроений, изолируя небольшие группы местных демократов-диссидентов и избегая прямых столкновений с исламистами. Это справедливо и по отношению к Аскару Акаеву, пришедшему к президентству не с поста первого секретаря компартии, а с крупной номенклатурной должности — президента Академии наук Киргизской ССР. Акаев пользовался доверием либеральной части коммунистической элиты, и в этом плане он не представляет собой из ряда вон выходящего исключения.

У президентов-выходцев из советской номенклатуры в 90-х годах сохранялся двойной стандарт поведения, двойственная форма политического сознания: советская и «местная», национальная. Можно согласиться с мнением израильского исследователя Владимира Бабака, который считает, что Гейдар Алиев, Шараф Рашидов, Динмухамед Кунаев «уже при советской власти были князьками, а не генерал-губернаторами» и нынешнее отношение подобных политиков к собственной власти сформировалось ещё в то время3. Американский учёный Стивен Барг отмечает, что тогдашние «региональные политические лидеры, конечно, хотели бы изменить характер формирования политики в Советском Союзе», но вместе с тем в той ситуации складывались условия для их «политической автономии»4, что впоследствии, после распада СССР, сыграло едва ли не ключевую роль в становлении суверенных государств.

Двойственность политического поведения постсоветских элит проявилась в том, что они, с одной стороны, пребывали в эйфории от собственной, теперь уже ничем и никем не ограничиваемой власти, а с другой — по инерции продолжали быть привержены своего рода советской клановости, сохраняя память о той номенклатурной среде, из которой вышли. Их объединяло многое: образование и воспитание, карьера, приверженность к «твёрдому порядку», неприятие демократии, что позволяло им без большого труда сглаживать возникавшие между ними противоречия и находить общий язык в трудных ситуациях. Кроме того, за годы их работы в советской системе сложились и определённые личные связи и симпатии. Отсутствие же таковых могло даже породить сложности в межгосударственных отношениях. Например, некоторые считают, что изначальная отчуждённость между Борисом Ельциным и Гейдаром Алиевым негативно отразилась на российско-азербайджанских отношениях.

Из всего сказанного логично сделать вывод, что с приходом к власти в России Владимира Путина, не принадлежавшего к высшему эшелону советской номенклатуры, отношения между Россией и странами СНГ станут более официальными: из них уйдёт важный личностный элемент. Президентство Путина в известном смысле означает новый этап в развитии отношений между Россией и бывшими советскими республиками, поскольку новый глава российского государства являет собой качественно иную политическую фигуру: как высший руководитель, не имеющий соответствующего советского опыта, он — чужеродное тело среди постсоветских лидеров Центральной Азии и Закавказья.

Если авторитарный характер правления в странах Центральной Азии и Закавказья упрощает отношения между ними и Россией, полностью делает их прерогативой правящих элит, то, напротив, гипотетическая демократизация, повышение роли иных социально-политических сил, что, впрочем, в обозримом будущем маловероятно, может внести в них элементы неожиданности и непред-

сказуемости. К тому же местные демократы-диссиденты всегда искали защиты от своих властей не в Москве, а на Западе.

Кремль изначально избрал тактику невмешательства в развитие политических процессов у южных соседей. Это, по дипломатичной формулировке журналистки Натальи Айрапетовой, означало признание того, что партнёры России по СНГ «имеют право на собственное видение развития демократических процессов»5. Тем более что это видение может и совпадать с российским. Так, многие националистически настроенные российские политики и эксперты постоянно твердят о том, что демократические ценности Запада, в первую очередь индивидуализм, чужды российскому менталитету. Такое представление в полной мере созвучно взглядам многих в Центральной Азии и в Закавказье. Например, узбекские учёные Рахмон Каримов и Равшан Охунов убеждены, что главная черта политической культуры мусульманского Востока — доминирование коллективистского начала в рамках авторитаризма, что в основу восточной цивилизации положено «мы»6. Собственно говоря, тезис о главенстве «мы» в традиционном или во многом всё ещё традиционном обществе вряд ли кто-нибудь из серьёзных учёных станет отрицать. Другое дело, что эта научная констатация затвердевает

вЦентральной Азии и в меньшей степени в Закавказье в идеологему, претендующую стать фундаментом при разработке концепции развития общества.

Принцип невмешательства в строительство национального государства неоднократно подтверждали все лидеры СНГ. Притом речь идёт именно о характере (демократический, авторитарный или какой-то иной) режима, а не о конкретных внутренних обстоятельствах, вмешательство в которые отнюдь не исключено и происходит на самом деле. В этом свете реплика президента Путина во время посещения им Ашхабадского университета, что ему особенно приятно выступать, поскольку здесь работал академик Сахаров, была скорее произнесена

врасчёте на внешнюю — московскую или зарубежную — реакцию, чем предназначена президенту Туркменистана Сапармурату Ниязову.

Итак, Москва может не принимать в расчёт гипотетическую, крайне маловероятную демократизацию постсоветских обществ Центральной Азии и Закавказья. Зато её внимания настоятельно требует другой процесс, связанный с их архаизацией или, пользуясь термином Стивена Коэна, демодернизацией, активно воздействующей на эволюцию нынешних и формирование новых политических элит. «Недемократические пирамидальные структуры власти, построенные при согласии и поддержке Москвы, полное отсутствие в Средней Азии даже рудиментов гражданского общества неизбежно привели к ситуации, при которой нынеш-

няя раздача власти обусловлена личным расположением, патронажем и клиентелизмом»7. По мнению Ж. Мурзалина, «замкнутость элиты… способствует консер-

вации в её сознании тех установок, которые она восприняла, будучи сформированной в традиционной среде»8. Это сделанное на основе казахстанского материала обобщение справедливо и для всего Центрально-Азиатского региона.

Вситуации, когда современный экономический сектор слаб, а аграрный сектор, как и традиционная торговля, напротив, относительно растёт, когда приток населения из сельской местности и небольших городов увеличивается, явление демодернизации станет давать себя знать всё заметнее. Несомненно, данный процесс будет сопровождаться нарастанием исламского фактора.

Это означает, во-первых, что влияние религиозной традиции на нынешние правящие элиты усилится. «Во всех центрально-азиатских республиках… рас-

крепощение официального ислама причудливым образом связано с его “национализацией”»9. Влияние ислама имеет, так сказать, двойное дно. Его можно рассматривать как «навязанное» в том смысле, что нынешние элиты охотнее ориентировались бы на Запад, а не на исламскую традицию. Местные президенты не склонны апеллировать к исламу, чтобы религиозно легитимировать своё правление: в поле мусульманской культуры они чувствуют себя неуверенно да к тому же в принципе опасаются любого использования ислама в политике, сознавая, что он — обоюдоострое оружие. Вместе с тем они не могут не принимать во внимание, что ислам — это важнейший компонент конфессионально-культурной традиции, хотя степень его интегрированности в собственно этническую культуру в разных странах и у разных народов различна.

Во-вторых, усиление исламского фактора в общественной жизни неизбежно приведёт к укреплению в ней позиций исламистов, к активизации радикальных партий и организаций, которые всё увереннее станут обживать нишу самой массовой оппозиции. Более того, в перспективе вероятна легализация исламистов и их последующее участие во власти, как это уже произошло в Таджикистане. И если сегодня таджикский эксперимент с правительственной коалицией, включающей Объединённую таджикскую оппозицию, основу которой составляет Партия исламского возрождения Таджикистана, всё ещё выглядит исключением, то завтра такое вполне может повториться в других странах. Поэтому для Москвы было бы недальновидно игнорировать вероятность подобного хода событий. Во всяком случае, политическая эволюция во многих странах мусульманского мира 90-х годов свидетельствует о том, что окончательной победы над исламистами достичь не удалось никому, зато компромисс с ними, точнее, с их умеренной частью, как правило, способствует стабильности.

Россия, наученная горьким опытом противодействия чеченским сепаратистам, которые выступают под исламскими знаменами, настроена по отношению

крадикальному исламу крайне враждебно. Со временем, возможно, она начнёт менять свою позицию, чтобы попробовать вступить в диалог с исламистами, как это уже имело место в Таджикистане в середине 90-х и в Дагестане в 1999 году. К тому же у Москвы есть немалый позитивный опыт ведения дел с постхомейнистским Ираном. Развитие российско-иранских отношений свидетельствует, что сам по себе радикальный ислам не ставит непреодолимых преград на пути межгосударственных — политических и экономических — связей. И даже напротив, развитие демократических процессов в Иране вполне могло бы привести

кего переориентации с России на Запад, в экономическом сотрудничестве с которым Иран особенно заинтересован.

Таким образом, сложилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, в 1999–2000 годах активизация исламистов в Ферганской долине и вокруг нее — на границах между Киргизией, Узбекистаном и Таджикистаном — способствовала нарастанию военно-политических амбиций России в центрально-азиатских государствах, большая часть которых рассчитывает на военно-техническое содействие России в отражении атак моджахедов. В Москве прекрасно понимают, что ее усилия в этом направлении будут содействовать укреплению правящих режимов, в чем заинтересованы обе стороны.

Вместе с тем очевидно и то, что возможности Москвы влиять на ситуацию ограниченны. Оказание военно-технической помощи не внесет коренного перелома в положение дел, поскольку наличие боевой техники само по себе не спо-

собно в короткие сроки повысить боевые качества армий центрально-азиатских государств. Более действенным способом оказать помощь могла бы стать подготовка специальных армейских подразделений, предназначенных для борьбы с терроризмом. Однако, похоже, Россия здесь упускает инициативу: такого рода подразделения из числа киргизских и казахских военнослужащих будут проходить подготовку в Турции.

Крайней формой вмешательства России во внутреннюю ситуацию в этом регионе может стать направление туда ее собственных вооруженных сил. Однако это было бы равносильно участию России во внутреннем конфликте сразу в двух, а то и более государствах, равно как и в региональном конфликте. Причем особую остроту подобным конфликтам придаст их ярко выраженный этнический и религиозный характер.

Большинство экспертов сходятся во мнении, что активность исламистов в Центральной Азии превращается в постоянно действующий фактор, который не просто дестабилизирует более или менее устойчивую ситуацию, а способен вызвать резкие сдвиги в расстановке политических сил на национальном и региональном уровнях и даже изменить существующую конфигурацию государственных границ.

И все же потенциальное усиление исламистского фактора вряд ли грозит Москве полной утратой ее влияния в регионе: исламисты достаточно прагматичны, чтобы не раздражать своего северного соседа. Возможно даже, они, наоборот, будут заинтересованы в нормальных отношениях с Россией, в признании легитимности их режимов с её стороны и уж во всяком случае не станут помогать исламистам внутри неё. Кроме того, они сознают, как трудно было бы распространить своё влияние на Север, и скорее всего даже и не попытаются продвинуться в этом направлении.

Кроме активности исламистов, важной проблемой остаются внутренние этнополитические конфликты — один из основных факторов, воздействующих на отношения России с государствами Центральной Азии и Закавказья. Наиболее заметны среди них карабахский и грузино-абхазский. Предпосылки обоих были заложены ещё в советские времена, но в полном масштабе они разгорелись с распадом СССР. Роль России в этих конфликтах остаётся существенной, несмотря на стремление участвующих в них сторон к их интернационализации. Оба указанных конфликта носят характер и региональных, и внутренних. Во всяком случае, Грузия и Азербайджан считают их именно внутренними. Наиболее глубоко Москва вовлечена в урегулирование внутреннего межтаджикского конфликта. Российское присутствие здесь, несмотря на некоторые издержки, имело и имеет немалое позитивное значение. Велика вероятность усиления межэтнической напряжённости в Центрально-Азиатском регионе, что, несомненно, отразится — прямо или косвенно — на внешней политике России: Москва не может игнорировать нарастание противоречий между киргизами и узбеками, узбеками и таджиками.

Можно ли утверждать, что Россия стремится использовать конфликты на постсоветском пространстве в своих интересах, сделать их рычагами воздействия на внутреннюю ситуацию в затронутых ими странах? Публично в этом, конечно, не признается ни один действующий политик. Тем не менее это так. Но в своём желании манипулировать участниками конфликтов российские дипломаты и военные зачастую действуют столь топорно, что скорее растрачивают авто-

ритет России, чем его приумножают. Неудивительно поэтому, что в Закавказье местные элиты всё больше предпочитают международное посредничество, не полагаясь на Россию как арбитра в урегулировании внутренних и межгосударственных споров. Причина неэффективных действий российских политиков, на мой взгляд, в том, что они, во-первых, не сознают в полной мере, в чём же состоят интересы России в зоне конфликтов, а во-вторых, не умеют достаточно искусно применять инструменты их урегулирования или поддержания — в зависимости от того, какой из этих путей выгоден России.

Проще всего было бы обвинить российское руководство в неспособности проводить в «ближнем зарубежье» политику, отвечающую российским национальным интересам. Такие обвинения эффектно выглядят да и в самом деле имеют под собой некоторые основания. Однако те, кто их выдвигает, вольно или невольно игнорируют то обстоятельство, что нынешние российские интересы — это интересы совершенно нового государства. Было бы ошибочно характеризовать национальные интересы России как «постсоветские», поскольку это означало бы признание прямой преемственности с внешнеполитическими целями советского времени. Если внешней политике СССР был присущ дух экспансионизма, то внешнеполитическая доктрина России, в том числе в обоих южных регионах, носит фактически оборонительный характер. Об этом, пусть и косвенно, свидетельствуют многочисленные российские заявления об угрозе со стороны исламского радикализма. Инициаторами такого противостояния явно выступают исламские радикалы, в то время как Россия озабочена лишь тем, как бы остановить их экспансию в ее собственные пределы и на территорию союзных государств. На афганско-таджикской границе Москва пытается создать щит, который оградил бы ее союзника и ее саму от натиска извне. Трудно не заметить, что эти цели поразительно отличаются от тех, что преследовал Советский Союз, например оккупируя Афганистан.

Так же и цели российского давления на республики Закавказья — это всего лишь поддержание, а не расширение российского присутствия в регионе. Москва пытается спасти то, что у нее еще остается, а отнюдь не стремится расширить военно-политические плацдармы вдоль своих южных границ. С этой точки зрения показательны трения между Россией и Грузией из-за присутствия на территории последней — в Ахметском районе — чеченских боевиков (по разным оценкам, общее количество чеченцев — беженцев и боевиков — в 2000 году составляло от 9 до 12 тысяч человек).

В контексте своей оборонительной доктрины Россия с повышенным вниманием должна следить за происходящими в сопредельных с ней странах внутренними процессами, к которым волею обстоятельств она вынуждена все больше приспосабливать свою внешнюю политику.

Негативным последствием упомянутой выше демодернизации общества в южных регионах стало среди прочего угасание русской культурной традиции, образования на русском языке, наконец, массовая миграция русскоязычного населения, поставлявшего в здешний индустриальный сектор высококвалифицированные кадры. Этот процесс характерен для всех постсоветских государств вдоль южной границы России, но наиболее актуален для Центральной Азии. Я не призываю абсолютизировать роль русской культурной традиции для развития центрально-азиатского и закавказского обществ, но вместе с тем нельзя уйти от признания того, что принятие этой традиции способствовало их модернизации, а