Институт философии РАН. Российская Федерация, г. Москва
Запрет на ложь как условие вечного мира
Троицкий Константин Евгеньевич
кандидат философских наук
младший научный сотрудник
Аннотация
ложь насилие кант
Дискуссия, которая развернулась в книге «О праве лгать» представляет большой интерес. Небольшое эссе Канта стало лакмусовой бумажкой для обозначения на первый взгляд кардинально различающихся позиций, которые оспаривают друг у друга право на звание этической позиции. В течение своей жизни Кант наблюдал немало ученых диспутов и предлагал свой критический подход в качестве платформы для решения конфликтов и установления мира. Но он не предполагал, что причиной одной из самых ожесточенных полемик в этике может стать его собственное небольшое эссе. В первом разделе статьи представлена попытка продемонстрировать две пары оппозиций, которые просматриваются при обсуждении эссе Канта. Они состоят из двух формальных и двух содержательных подходов. Во втором разделе исследуется место понятий насилия и лжи в работах Канта, а также их связь и отличие запретов на их применение. Наконец, в третьем разделе запрет на ложь рассматривается как важное и необходимое условие для установления «вечного мира».
Ключевые слова: Иммануил Кант, вечный мир, ложь, право, этика
The Prohibition of Lying as a Condition for the Perpetual Peace
Konstantin Troitskiy
PhD in Philosophy, Junior Research Fellow, Institute of Philosophy, Moscow, Russian Federation
Annotation
The discussion presented in the book On Right to Lie is of great interest. Kant's short essay became a litmus paper indicating at first sight radical different positions, which dispute with each other for the right to be called ethical position. During his life Kant observed a lot of science discussions. But proposing own critical approach as a basis to the solution of conflicts and to the establishment of peace, he did not surmise that his short essay could cause such a violent ethical dispute. The first part of the article presents an attempt to give a demonstration of two pairs of oppositional views, which can be distinguished in the discussion on Kant's essay. These views consist in two formal and two substantive approaches. The second part of article is devoted to the study of the place of violence and lie in Kant's works. Finally, in the third part the prohibition of lying is examined as an important and necessary condition for the perpetual peace.
Keywords: Immanuel Kant, perpetual peace, lie, right, ethics, violence, nonviolence, prohibition
Два формальных и содержательных похода
1. Существуют весомые основания полагать, что эссе Канта «О мнимом праве лгать из человеколюбия» было не о морали, а о праве. В таком случае одной из первых задач становится определение места права в построениях Канта и, особенно, в его моральной философии. Только затем, если согласиться, что речь о праве напрямую касается темы морали, можно начинать обозначение этических позиций. Но этот шаг спорен. Ряд исследователей его мысли сомневаются в правомерности подобного перевода в плоскость преимущественно моральной философии. Можно начать с того, что Кант нигде в статье не использует слово «мораль» с его производными, хотя именно понимание морального и делает полемику в исследовательской литературе столь напряженной. Более того, термин «нравственное» (sittlich) Кант упоминает лишь единожды при цитировании оспариваемого им утверждения Констана, а слово «этика» есть только в сноске, где Кант как раз говорит: «...ибо это относится уже к этике, а здесь речь идет о правовом долге»3. Слово же право (Recht) с его производными4 встречается в оригинальном немецком тексте небольшого эссе сорок раз5.
Непосредственно вопрос об отношении морали и права в наследии Канта уводит в отдельное и обширное поле исследований, где мнения ученых заметно различаются. Если коснуться только нескольких позиций с перспективой именно на рассматриваемое эссе, то, например, Роберт Бентон выделяет единый корень у морали и права при их последующем разделении, но при этом подчеркивает, что речь идет именно о праве, а не о морали6. Аллен Вуд, наоборот, считает, что право обосновывается на независимом от морали принципе, поэтому сравнение случаев лжи из «Основ метафизики нравственности» и разбираемого эссе неверно7. Он же подчеркивает разницу между следующими формами лжи: ложь как идея права, ложь как фальсификация и ложь по необходимости. В целом ученый утверждает принципиальное значение разведения морального и правового порядков, сведение которых лишь порождает мнение, что «позиция Канта» в этом эссе является «частью ригористического сумасшествия (craziness)»8. Джеймс Мэхон идет еще дальше он выделяет в работах Канта три способа не выражать правду: 1) утаивание (dissimulation), сокрытие (concealment), умалчивание (reticence); 2) обман; 3) ложь9. Категорический запрет касается лишь лжи. Далее исследователь выделяет и три вида лжи (в этическом и юридическом смысле, а также при рассмотрении с позиции права). Юридическая ложь охватывает ложь по отношению к другому со следующим отсюда для него вредом, правовая ложь - в направлении всего человечества, этическая - в отношении к самому себе. Последний вид включает в себя два остальных, но каждый из них имеет свои ограничения и свой угол рассмотрения, поэтому к каждому из них относятся и «три соответствующих долга не лгать»10. Сходную позицию с Вудом занимает Хельга Варден, которая пишет, что «упоминание Кантом этики и добродетели служит тому, что он не касается этих предметов, но занимается только правом или справедливостью»11. В чем, вероятно, согласны все исследователи, так это в том, что ложь в эссе имеет отношение к нарушению долга правдивости ко всему человечеству, что напрямую соотносится с политикой и разным пониманием Кантом и Констаном идеи права и государства. Следовательно, если в эссе и рассматривается моральная проблема, то она в первую очередь относится к области того, что сегодня относится к области рассмотрения политической этики.
2. Если сделать могущее показаться иным исследователям вольным допущение, т. е. перешагнуть через дискуссионный момент и рассматривать эссе Канта именно в перспективе преимущественно моральной, а не правовой проблемы, то, на первый взгляд, оценки позиции философа диаметрально противоположны. Можно условно выделить, что некоторые и делают в сборнике «О праве лгать»12, два содержательно оппозиционных по отношению друг к другу подхода, обусловленных самой постановкой вопроса Канта, которая как будто подразумевает четкий ответ «да» или «нет» на вопрос: следует ли домохозяину солгать на вопрос преступника? Две позиции можно обозначить по-разному, но может показаться, что несогласованность между ними касается не только данного случая, но и разницы в понимании ключевых этических категорий: от вопроса о том, что такое ложь до понимания сути и назначения этики, вплоть до сущности самой морали. Но как философы в области этики могут общаться друг с другом, если они (порой даже по собственному призна- WoodA.W. Kant and the Right to Lie. P. 104.
Mahon J.E. The Truth about Kant on Lies // The Philosophy of Deception / Ed. by Clancy Martin. N.Y, 2009. P. 204.
Ibid. P. 202. Varden H. Kant and Lying to the Murderer at the Door... One More Time: Kant's Legal Philosophy and Lies to Murderers and Nazis // Journal of Social Philosophy. Winter 2010. Vol. 41. No. 4. P. 406.
См., например, выводимое А.Г Гаджикурбановым столкновение «концепции абсолютной морали и проекта прагматической (ситуационной, казусной) этики»: Гаджикурбанов А.Г. Кант о метафизически-религиозных начала нравственности // О праве лгать / Сост., ред. Р.Г. Апресян. М., 2011. С. 247. нию) утверждают, что говорят о совершенно разных вещах? О чем собственно в такой ситуации возможна дискуссия? Есть основания утверждать, что противоположные точки зрения не являются радикально и абсолютно противоположными. Это поможет продемонстрировать тот факт, что при обсуждении ситуации из эссе Канта на самом деле никто при ответе на поставленный вопрос ясно и однозначно не повторил, что если бы в его дом постучался преступник, а в нем скрывался его/ее друг, с которым этот преступник намеревался бы сделать что-то плохое, то он (она) признали, что его друг здесь. А главное - никто не сказал, что произнести правду в данной ситуации и есть поступить по-настоящему и единственно нравственно. Ответы, разумеется, кардинально отличаются: кто-то говорит, что он бы с чистой совестью обманул, кто-то уходит от прямого ответа, утверждая лишь, что права на ложь не может быть по определению, часть же из тех, кто поддерживает абсолютное требование признают, что либо не знают, как бы поступили (А.А. Гусейнов13), либо откровенно говорят, что, вероятно, солгали бы (Н.М. Сидорова14, Т.А. Кузьмина15), но с угрызениями совести или чувством стыда. Получается, что основная дискуссия, скорее, не о «да» или «нет» в данной ситуации, а о том, можно ли выводить некий оправдательный принцип, который бы помещался в области морали или данная ложь находилась бы вне пространства морали, где ответ предопределять с этических позиций не следует.
Представленную Кантом схему «преступник-домохозяин-друг» невозможно рассматривать как обычную, она - экстремальная, конфликтная. Тамара Шапиро называет ее «marginal case», в которой безусловные запреты деонтоло- гической этики сталкиваются с проблемой давления обстоятельств16. Безусловно, реакция неприятия, негодования на преступника у всех авторов - одна. Чем это обусловливается? Верный ответ, как кажется, состоит в том, что все авторы выступают как принципиальные противники насилия. Если бы не было проблемы вероятного применения насилия по отношению к другу, то была ли бы вообще проблема в этом эссе? Разве кто-то сказал бы, что домохозяин имеет право солгать жене загулявшего друга, которая хочет отвести его обратно в семью? Все участники дискуссии согласны, что насилие (по крайней мере инициативное) - зло, различно же их отношение к позиции Канта. У философа в отличие от участников дискуссии невозможно увидеть никакого возмущения или неприятия нависшего над другом насилия. Он в принципе, как это неоднократно подчеркивается при обсуждениях, как будто не замечает друга, т. е. как человека, с которым его что-то связывает. Этот вопрос даже не обсуждается. Мыслитель как бы говорит: здесь, конечно, возможно насилие, но, может быть, другу удастся его избежать, однако в принципе и в целом - вопрос не об этом. Более того, Кант последователен, он дал бы тот же ответ, если бы речь шла о его собственной жизни, а не друга, т. к. второй вопрос эссе звучит: «Должен ли человек в высказывании, к которому его несправедливо принуждают, сказать Гусейнов пишет: «Я не знаю, как я повел бы себя в кантовской ситуации». Гусейнов А.А. Что
говорил Канта или Почему невозможна ложь во благо // О праве лгать. С. 119. Сидорова Н.М. Когда Кант будет услышан и сколько за это надо заплатить? // О праве лгать.
С. 187-195. Кузьмина Т.А. Нельзя потому что нельзя // О праве лгать. С. 365-381. См.: Shapiro T. Kantian Rigorismand Mitigating Circumstances // Ethics. 2006. Vol. 117. No. 1.
P. 32-57. неправду, с тем чтобы спасти себя или кого другого от угрожающего ему злодеяния?» Кант И. О мнимом праве лгать из человеколюбия. С. 257.. Ответ философа известен, т. е., если бы ситуация включала только злоумышленника и домохозяина, то ответ должен был бы таким же правдивым, даже если бы его последствия угрожали жизни последнего. Поэтому упреки в эгоизме здесь так же уместны, как в случае с христианскими мучениками.
Для Канта ложь более деструктивна, чем насилие. Это может быть объяснено только через разницу между двумя запретами, это же делает понятным сложности в данной ситуации для защитников его позиции. Для большинства сторонников абсолютного запрета на ложь - запрет на насилие является равно абсолютным. Для критиков позиции Канта инициативное насилие принципиально большее зло, чем реактивная и даже проактивная ложь, к которой прибегают с целью предотвращения насилия. Поэтому они допускают возможность формулировки «оправданности лжи из человеколюбия» См.: Артемьева О.В. Об оправданности лжи из человеколюбия // О праве лгать. С. 42-62., но стоит только вместо лжи в ней поставить, например, убийство или пытку, то позиция моментально раскрывается: есть некая иерархия зол, среди которой убийство или насилие есть большее зло, чем ложь Безусловно, не в абсолютном значении, т к. большое значение здесь имеет еще то, что за ложь и что за убийство.. Из этого следует важнейшая ключевая роль проблемы насилия в рассматриваемом вопросе и ее связь с ложью, при этом не только в том смысле, что запрет на ложь можно сравнить с позицией мыслителя по применению силы, как это делает А.В. Прокофьев См.: Прокофьев А.В. Кант, обман, применение силы... // О праве лгать. С. 63-95. Кант пишет: «Мы познаем максиму насилия и злобу людей, толкающую их на взаимную вражду, до того как появляется какое-нибудь внешнее имеющее власть законодательство». Кант И. Метафизика нравов // Указ. изд. Т 6. М., 1994. С. 343., но и как существенный, проблемный фон именно данного эссе. Позиция Канта останется непонятной, если не брать во внимания первый интерпретационный подход, согласно которому в данном эссе предполагается не только и не столько межличностный уровень, сколько правовой и даже политический вопрос. Речь идет о том, что философ через абсолютный, важный сам по себе запрет на ложь, вероятно, предлагает единственный реальный, на его взгляд, путь для нивелировки насилия, для движения «к вечному миру» на уровне права и политики. При таком подходе, конечно, мысль Канта касается этических вопросов и делает оправданным рассмотрение его взглядов с этической точки зрения.
Ложь и насилие
Итак, для Канта запреты на ложь и насилие не являются равнозначными. Более того, различны их происхождение, моральный статус и характер запрета. Не факт, что запрет на насилие (в широком смысле) для мыслителя в принципе существовал в том же смысле, что и у сторонников философии ненасилия. Тем не менее можно заметить глубокую связь, которая возможно не осознавалась в полной мере самим мыслителем. Насилие, согласно Канту, свойственно естественному человеку. В «Метафизике нравов» он пишет даже о «максиме насилия» свойственное этому состоянию21, философ далеко не готов согласиться со всем содержанием, которое встречается у Томаса Гоббса, но отсутствие всякой гарантии от произвольного насилия в естественном состоянии кажется ему несомненным. Запрет на насилие не встречает и малой доли того внимания в моральной философии Канта, какое наблюдается в отношении запрета на ложь. Главное, что отказ от лжи требуется немедленно, сейчас же, абсолютно. Это требование морального закона - универсальное, вечное и беспрекословное. Полный же отказ от насилия - это задача для будущего исполнения, а может, вообще философам «снится сладкий сон?»22. В случае насилия речь идет о цели исторической, временной и обусловленной23. Это различие между запретом на ложь и насилие может быть объяснено тем, что, согласно Канту, ложь - проявление свободы воли человека, тогда как насилие - наследие его живущей по природе сути, а следовательно, своими корнями они восходят к двум разным сферам (свободы и необходимости).
В «Идее всеобщей истории во всемирно-гражданском плане», где Кант как раз описывает несвободное, подчиненное законам природы развитие человека, задается перспектива, согласно которой на доправовой стадии развития человечества насилие играло даже позитивную роль (с помощью провидения истории), постепенно подводя человека к разумному состоянию. На каком-то этапе люди начинают понимать необходимость договорных отношений с целью ограничения насилия. Но насилие не изживается полностью и в правовом состоянии, оно, конечно, легализуется, становится принуждением, наказанием, насилием на войне, т. е. предстает ограниченным, но тем самым и включенным в правовую систему. Категорический запрет на любое насилие у Канта отсутствует, что подробно проанализировал Прокофьев в своей статье. Разумеется, для человека в разумном состоянии даже трансформированное насилие является нежелательным, а целью становится стремление «к вечному миру», но как природа не может быть названа однозначно греховной, так, вероятно, и какие-то рудименты насилия на пути к «всемирному гражданскому обществу» не являются, согласно Канту, чем-то однозначно недопустимым. Как это известно, он не только допускал оборонительные войны, но вполне поддерживал казни преступников. Конечно, все это должно быть регламентировано и отграничено от злоупотреблений, но, например, в случае наказания смертью провинившегося, а также, как будет продемонстрировано ниже, участие в оборонительной войне для Канта это не только допустимо, но и соответствует категорическому императиву, а следовательно, является нравственным долгом. Более того, в работе «Благая весть о близком заключении договора о вечном мире в философии», написанном за год до рассматриваемого эссе, Кант говорить о долге полиции следить, чтобы только профессионалы советовали, «какую философию следует изучать»24. То есть взывает от имени философии к принуждающему аппарату государства. В самом начале правового состояния, о чем Кант говорит уже в работе «К вечному миру», лежит насилие. Философ Кант И. К вечному миру // Кант И. Собр. соч. Юбилей. изд.: в 8 т. Т. 7. М., 1994. С. 6. А. Армстронг следующим образом описывает это: «Вечный мир является стандартом или целью, приближаемая посредством постепенного, возможно, бесконечного процесса. В этом отношении это выглядит как другие идеи или задачи практического разума» (Armstrong A.C. Kant's Philosophy of Peace and War // The Journal of Philosophy.Vol. 28. No. 8. 1931. P. 200). Кант И. Благая весть о близком заключении договора о вечном мире в философии // Указ. изд. Т. 8. С. 248. пишет, что «нельзя рассчитывать на иное начало правового состояния, кроме принуждения; именно на нем основывается затем публичное право»25. Важно, что на месте «принуждения» в оригинальном немецком тексте стоит «Gewalt», которое можно, и, возможно, нужно было перевести как «насилие». Итак, для Канта именно отказ от лжи ведет постепенно к отказу от насилия в правовом состоянии, но первоначальное заключение договоров на данном этапе истории предполагает, а в какой-то мере и поддерживается посредством применения принуждающей и наказывающей силы.