В отношении лжи у Канта действует другой подход. Действительно, для оценки таких проявлений насилия, как публичная казнь или война, для него важны ситуация, обстоятельства, диалектика, история, где насилие перевоплощается в зависимости от последствий и цели, становясь принуждением или обороной. Здесь отчасти может быть отмечена «логика» переименования И.А. Ильина, но она не действует у Канта для запрета в отношении лжи26. Ложь появляется при вхождении человечества в правовую, разумную стадию и возможна лишь в условиях некоего договора и соглашения, которые она и разрушает. Запрет на ложь является основой всех договорных отношений и обязательств, в том числе и отказа от произвольного применения силы27 как первого, наиболее резкого проявления насилия, от которого следует отказаться. Получается, что насилие через «провидение» природы ведет человека к разумному состоянию, которое поддерживается в дальнейшем уже не природой, а правом. Ложь же выбрасывает человека из этого состояния, разрушает договорную и правовую основу, ведет обратно в мир насилия. Это противоречит и природе, и разуму. Другими словами, в этой позиции насилие, война, конфликт неотъемлемо присущи естественному состоянию человека, тогда как ложь - это внеприродное, неестественное, а следовательно, абсолютно имморальное действие, которое мало того, что само по себе зло, еще и препятствует устранению «естественного зла» - насилия. Ложь связана с разумом и договорами, но только отрицательно - через их разрушение. Кроме того, ложь и насилие направлены на разные стороны человека. Ложь искажает, пытается использовать как средство, а не как цель то, что только и способно сделать человека нравственной личностью, то есть - его разум. Насилие же, если не чрезмерно увеличивать содержание этого понятия, направлено на физическое естество человека. Этот момент отмечает Корсгаард, когда описывает, что лжец стремится использовать разум другого как «машину», «физическое принуждение использует чью-то личность как инструмент, а обман (lying) использует чей-то разум как инструмент»28. Кант И. К вечному миру. С. 38-39. См., например, вторую статью Р.Г. Апресяна. С. 205, об этом же пишет Mahon J. Kant and the Perfect Duty to Others not to Lie // British Journal for the History of Philosophy. 2006. Vol. 14(4). P. 654. Кант пишет: «Из частного права в естественном состоянии вытекает постулат публичного права: ты должен при отношениях неизбежного сосуществования со всеми другими людьми перейти из этого состояния в состояние правовое, т. е. в состояние распределяющей справедливости. - Основание для этого можно аналитически вывести из понятия права во внешних взаимоотношениях в противоположность насилию (violentia)» (Кант И. Метафизика нравов. С. 339). Korsgaard C. The Right to Lie: Kant on Dealing with Evil // Philosophy & Public Affairs. 1986. Vol. 15. No. 4. P. 334.
Отличие от схемы двух запретов Кант подчеркивает через утверждение и особое выделение правдивости как позитивной обязанности и центральной добродетели. Об этом можно судить уже по ранней версий его лекций об этики (1762-1764), записанных И.Г. Гердером, которые свидетельствуют о категорическом неприятии лжи Кантом в докритический период. Уже здесь Кант различает два основания для правдивости: как обязанности по отношении к другим, так и к себе. Философ пишет: «Ценность любви правды - это фундамент (basis) всех добродетелей»29, в то время как «человеческая неправдивость раскрылась бы как бесчестье»30. Если правдивость «фундамент всех добродетелей», что же тогда ложь, если не подрыв, разрушение фундамента всех добродетелей? Поэтому ложь - это бесчестье, это отвращение к самому себе, это саморазрушение. Данную мысль Кант раскрывает в лекциях о педагогике, где в разделе «Долг по отношению к себе» есть замечание: «Ребенок, солгав, может и на самом деле унизить свое человеческое достоинство, так как он уже в состоянии думать и сообщать свои мысли другим. Ложь делает человека предметом всеобщего презрения; это - средство лишить его самого уважения и той веры, которую каждый должен питать к себе»31. С этим связан и категорический запрет на ложь при воспитании детей: «Позволительна ли ложь при необходимости? Нет! Нельзя представить себе решительно ни одного случая, в котором ложь заслуживала бы извинения, особенно перед детьми»32. Правдивость же становится одной из трех основных черт характера, которые требуется воспитывать в ребенке: «Правдивость - вторая главная черта характера, которую следует вырабатывать у детей. Она составляет основную и существенную черту характера. Тот, кто лжет, не имеет никакого характера»33. Последнее замечание тем более понятно, если связать его с тем, что лжец лишается уважения, т. е. того чувства, которое обозначает присутствие и действие человека согласно моральному закону. Человек делается хуже вещи, т. к. вещь хотя бы не выбирает быть ей вещью или нет.
Итак, ложь выступает как разрушительница договоров и «самоубийство разума», из которого следует «уничтожение» человеческого достоинства34, потеря характера, отказ от нравственного начала в себе. Есть все основания утверждать, что запрет на ложь, согласно Канту, в силу всего вышесказанного (особенно дискуссии о том, что в эссе речь идет о правовом запрете) носил более широкий характер, чем только моральный запрет. Это не просто этическое требование, это требование антропологическое, это условие для человека как разумного существа, чтобы иметь возможность им остаться. Здесь у Канта различимы и религиозные коннотации вплоть до того, что за этими словами можно расслышать известное: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Мф. 16:26). Кант видел огромный потенциал негативной, разрушительной силы для установления любого закона. Для него ложь выступает как основа насилия, можно даже сказать, что Цит. по: Mahon J. Kant and the Perfect Duty to Others not to Lie. P. 656. Ibid. Кант И. О педагогике // Указ. изд. Т 8. С. 451. Там же. С. 452. Там же. С. 445. В «Метафизике нравов» Кант так и пишет: «Ложь есть унижение и как бы уничтожение че-ловеческого достоинства в себе» (Кант И. Метафизика нравов. С. 472). как насилие по существу. Получается, что ложь хуже того, что обычно понимается под насилием. Этот момент отмечает Корсгаард: «Кант думает, что ложь сама по себе хуже принуждения, поскольку непосредственным образом разрушает автономию» Korsgaard C. The Right to Lie: Kant on Dealing with Evil. P. 339 (footnote).. Здесь возникает парадоксальный для современной мысли вывод, что, согласно Канту, «если вы можете применить к убийце принуждение (coercion), то это лучший вариант, чем ложь» Ibid.. Представляется, что это можно понимать и так, что ложь помимо автономии насилует разум и долг, вторгается и разрушает ноуменальный мир свободы, тогда как насилие действует в области физической природы, в царстве необходимости, где, на самом деле, оно действовало и раньше.
Данная позиция Канта неприемлема ни для условных «абсолютистов», поскольку допускает и даже «инструментализирует» насилие, ни для их оппонентов, т. к. ставит в иерархии «меньшего зла» насилие, а не ложь. Тем более, никто из авторов сборника «О праве лгать» не задается вопросом: а что нужно или не нужно, согласно Канту, делать дальше домохозяину, после того как была сказана правда о местонахождении друга? Что бы он сделал или не делал после того, как, предположим, преступник начал применять насилие к другу? Apriori, вероятно, подразумевается, что коли домохозяин не предотвратил это «меньшим злом» или воплотил на практике абсолютный запрет на ложь, то, само собой разумеется, он останется зрителем в отношении насилия, но так ли очевидна после вышесказанного эта позиция? Не стоит ли вспомнить, что Кант говорил об обороне и самообороне? И можно ли упрекать философа в полном забвении друга, когда годом позже после рассматриваемого эссе Кант пишет, что «если, повторяю, о моем лучшем друге в таком обществе сказали бы что-либо предосудительное, я встал бы на его защиту и вступился бы за него на свой страх и риск в сильных и резких выражениях?» Кант И. Антропология с прагматической точки зрения // Указ. изд. Т 7. М., 1994. С. 316. Кант И. Благая весть о близком заключении договора о вечном мире в философии. С. 255..
Ложь: между вечной войной и вечным миром
Безусловный отказ от лжи выступает для Канта необходимым условием на пути к «вечному миру», при этом мир понимается здесь в широком смысле, а не только как отсутствие войны. Как пишет философ: «Одна только заповедь: не лги (даже из самых благочестивых намерений), глубоко укорененная в основе философии как учения о мудрости, могла бы не только способствовать вечному миру в ней, но и сохранить его на все будущее время»38. Это тот аспект, который требует мира не только внешнего, но и внутреннего, не только на уровне применения оружия, но и в дискуссиях философов, т. е. тот вечный мир, к которому Кант призывает уже в «Критике чистого разума».
Один из договоров в эссе «К вечному миру», который, согласно философу, требуется начать выполнять незамедлительно, звучит: «Ни одно государство во время войны с другим не должно прибегать к таким враждебным действиям, которые сделали бы невозможным взаимное доверие в будущем, в мирное время, как, например, засылка тайных убийц (percussores), отравителей (venefici), нарушение условий капитуляции, подстрекательство к измене (perduellio) в государстве неприятеля и т. д.»39 и чуть ниже продолжает: «Война есть печальное, вынужденное средство в естественном состоянии (где не существует никакой судебной инстанции, приговор которой имел бы силу закона) утвердить свои права силой»40. Получается, что только через абсолютный отказ от лжи возможно абсолютное преодоление войны. Мысль Канта не станет понятной без этого утверждения, поэтому некоторые противники его позиции (например, Т.И. Ойзерман41 или развивающий его мысль С.С. Аванесов42) четко отметили эту связь: отказ от лжи - отказ от войны. Но здесь речь не о равенстве, Кант не был пацифистом в смысле незамедлительного и абсолютного требования полного и абсолютного отказа от войн43, как писал Армстронг: «Правда то, что он не смотрел на войну, как на абсолютное зло на каждой стадии человеческой культуры»44. Категорическое требование мира накладывается на исторические обстоятельства. Кант здесь не выдвигает требование немедленного отказа от войн, но пытается ограничить комплектование армии через обоснование необходимости введением запрета на наемничество45, а в войне взывает к запрету на ложь, которая разрушает будущее доверие и возможность вечного мира. В последнем требовании Кант радикален, тут позиция защитников и критиков опять ближе друг к другу, чем к озвученной в эссе. Неуместность констатации состояния «однако все еще не перевелись войны»46 представляется понятной, т. к. Канта интересует не то, что есть, а то, что должно быть, то есть условия, при которых это состояние войн было бы преодолено. Более знаменательно, что абсолютизм запрета на ложь, который защищает Гусейнов, не столь радикален, как это в определенных местах, по-видимому, подразумевает Кант. Так, российский философ пишет: «Когда военная разведка вводит в заблуждение противника»47, то «кому в подобных случаях придет в голову говорить о лжи, обмане, лицемерии?!»48, очень вероятно, как раз, что Кант назвал бы это именно ложью, при этом, возможно, одной из самых опасных. Выше уже приводились слова из эссе «К вечному миру» о запрете на действия, которые разрушают взаимное доверие, но философ раскрывает эту мысль также в «Метафизике нравов», где пишет: «Государству, которому объявлена война, разрешены всевозможные средства защиты, однако не те, пользование которыми сделало бы его подданных неспособными быть гражданами; ибо в таком случае это государство и себя сделало бы неспособным выступать согласно международному праву в межгосударственных отношениях в качестве лица (которое имело бы равные права с остальными). К таким средствам относятся: использование своих подданных в качестве шпионов, использование их и даже иностранцев в качестве убийц, отравителей (к этому разряду можно было бы отнести и метких стрелков, которые подстерегают в засаде одиночек) или же лишь для распространения ложных слухов; одним словом, нельзя пользоваться такими вероломными средствами, которые могут уничтожить доверие, требующееся для создания будущего прочного мира»49. Вероятно, наша цивилизация гораздо дальше находится от Канта, чем современный человек часто предполагает, т. к. то, что кажется лишь военными хитростями, являлось для него проявлениями вероломства и лжи, которые подлежат безусловному запрету. Впрочем, «радикализм» Канта здесь не свойственен исключительно лично ему, это относилось и к обычаям его времени в отношении войн, которые были далеко не столь изощренны в дезинформации и диверсиях. Вплоть до наполеоновских войн они сохраняли элементы рыцарства и сражений по понятным обеим сторонам правилам с важным элементом чести и даже уважения к противнику (особенно на уровне офицерского состава), которые с трудом поддаются сравнению с войнами современности, где неотъемлемой частью войны становится информационная пропаганда, ложь правительств и компания очернения противника, особенно наиболее талантливого в противостоянии50.
Итак, абсолютного и немедленного запрета на любое применение силы у Канта нет, но есть ли у философа что-то из области ограничения насилия, что соотносится с запретом на ложь и требуемого также абсолютно и безусловно? Да, это полное отрицание Кантом права на насилие в отношении государства со стороны своих подданых, т. е. безусловный запрет на восстание и революцию51. Этот момент представляется не менее интересным, чем абсолютный запрет на ложь убийце, тем более философ «не склонен апеллировать к божественному праву принцев, точно также как он не склонен делать ссылки на существование Бога и его свойства как объясняющий принцип в науке и спекулятивной философии»52. Ведь Кант допускал оборонительные войны, казнь преступников, говорил о смягчении наказании для тех, кто убил на дуэли, и матерей, которые сделали аборт, если ребенок был незаконнорожденным53.
Более того, он вполне допускал, что революция может привести к прогрессу, что существует необходимость подчинения восторжествовавшей революции и ее незаконный изначальный характер вовсе не делает ее подчинение сколь либо менее действенным54, а в определенных кругах философ считался чуть ли не якобинцем55. Представляется, что оба случая категоричного запрета связаны между собой. Политический контекст полемики с Констаном виден из самого названия его работы, а отчасти из того, что интерпретация примера, на который, скорей всего, он ссылается в изначальном варианте вместо «убийцы» у Канта фигурировал представитель власти56. При таком рассмотрении, учитывая все вышеизложенное, в эссе речь идет не о дилемме «человек - человек», а «государство - человек», при этом с государством в период бифуркаций57, где то, что считалось вчера правильным, сегодня - преступно. Констан выступает защитником Директории58 и для него ответ очевиден: о том, что представителю прежней власти, который вероятно скрывается под именем «убийца», надо было солгать. Кант же пытается выйти за исторические рамки и найти твердое и вечное основание. Ложь в данном случае выступала бы помимо прочего и восстанием против власти. Но даже если предположение, что «убийца» в эссе связан с государством, является неверным, то самое главное, что «свержение сюзерена с необходимостью есть насилие глубинных логических принципов»59, и это относится в равной мере к попытке утверждения права на ложь. Здесь та же «логика», которую подчеркивает Дейл Жакет: «Не может быть никакого гражданского права на революцию, потому что революция ниспровергает гражданское право. Здесь не может быть и высшего морального права на революцию через категорический императив, потому что имеется противоречие в утверждении максимы к восстанию против сюзерена при всяком неудовольствии как универсального принципа действия для всех разумных существ»60. Демонстрация сходства между запретами на ложь и восстание помогает увидеть то решающее значение, которое Кант предавал им как принципам в устроении правового общества с перспективой на устранение насилия. Фактически, он выступает как Кант писал: «Если революция удалась и установлен новый строй, то неправомерность этого начинания и совершения революции не может освободить подданных от обязательности подчиниться в качестве добрых граждан новому порядку вещей, и они не могут уклониться от честного повиновения правительству, которое обладает теперь властью» (Кант И. Метафизика нравов. С. 356). См. об этом: Benton R.J. Political Expediency and Lying: Kant vs Benjamin Constant. P. 135-144. В качестве гипотезы можно представить интерпретацию, что убийца - это представитель правящей партии якобинцев, который врывается в розыске жирондиста. Тогда становится понятно, почему Кант считал, что «несправедливо принуждающий» вопрос убийцы не является прямым насилием, когда можно сказать неправду, как это было в случае с украшениями. В данном случае якобинец - представитель власти, хотя власти, которая расправлялась со своими оппонентами, и, следовательно, у ее противников вполне имелись основания называть ее исполнителей убийцами. Тем более, что обсуждение проходит ретроспективно, когда выносятся суждения относительно якобинского террора, который становится преступным и в судебном смысле. В таком случае, как следует из эссе Канта, не только домохозяин и его друг, но уже и само правосудие будет рассматривать «убийцу» как убийцу. Если это так, то русский перевод ведет в неправильном направлении, когда говорит о «зло-умышленнике», где у Канта «убийца» (Mцrder). См. об этом: Benton R.J. Political Expediency and Lying: Kant vs Benjamin Constant. P. 135-144. Jacquette D. Kant on Unconditional Submission to the Suzerain. P. 120. Ibid. P. 121. приверженец идеи ненасилия по отношению к государству, а запрет на ложь становится ключевым моментом стремления сделать это государство мирным и по-настоящему правовым. Закон следования добродетели правдивости тогда становится альтернативой толстовского воззвания следовать закону любви как единственного эффективного средства противостояния злу Запрет на ложь, конечно, носит безусловный, категорический характер, но при рассмотрении вопросов политики, воспитания и истории правомерен, что задает сам Кант, взгляд на него и как на средство к чему-то..
Опасность утверждения права на ложь как оправдания войны
В статье была использована перспектива со стремлением учитывать оба формальных подхода (где эссе Канта предстает: 1. как область рассмотрения правовых и политических, а не этических вопросов, 2. как нравственная дилемма) с тем, чтобы опираясь на политическую проблематику, затронуть и этические вопросы. На самом деле ответ на вопрос: сказать ли правду или солгать в представленной в эссе ситуации не делит людей на приверженцев «да» и «нет», но, как, возможно, автору удалось продемонстрировать, ответы звучат как «да, если...» и «нет, но...», при этом и «если» и «но» объединены в неприятии инициативного и необоснованного насилия. В случае с защитниками позиции Канта это заключается в обосновании абсолютности требования, а в случае с критиками - в использовании лжи как средства, применение которого поможет избежать расправы с другом. Наряду с указанием на различия трех позиций автор статьи хотел показать, что Кант также стремился к преодолению и недопущению насилия. В этой смысловой точке представители обоих позиций согласны, что создает возможность для диалога, дискуссии, а также для поиска путей к ненасильственному обществу.
Цель в представленной статье состояла не в наивной попытке релятивизации позиций оппонентов, но в желании выявить в обсуждаемой проблематике дополнительное измерение. Есть надежда, что данный угол рассмотрения обеспечивает шанс по-новому взглянуть на заданную Кантом проблему. Аргументация, которая расшатывает абсолютные и безусловные запреты начинается со схематического примера, но предпринимается обычно во имя гораздо более сомнительных случаев. Если коснуться фигуры, упоминаемого некоторыми авторами сборника «О праве лгать», В.С. Соловьева, который, вероятно, первый в российской философии занялся критикой рассматриваемой позиции абсолютного запрета на ложь, то его выступление против абсолютистского требования в эссе Канта не было единственным из его известных выпадов против абсолютных запретов. Опасная попытка разрушения морального запрета на насилие демонстрируется им в «Трех разговорах», где в споре сторонника ненасилия с его оппонентами Соловьев начинает с примера о том, как поступить человеку, когда его близкому, любимому человеку грозит насилие, а единственный способ остановить преступника - это его убить. Но важно то, что Соловьев на самом деле предпринимает этот анализ не для того, чтобы обезопасить несчастного родственника или, в его примере, «малолетнюю дочь», а для того, чтобы на основании этого оправдать возможность реальной войны62. Что война почти с неизбежностью влечет за собой тысячи подобных и исключительных в своей неоправданности случаев насилия, - это им уже не учитывается. Соловьев начинает с рассмотрения исключительного по своей насильственной неоправданности случая, но это приводит к тому, что война становится для него вполне допустимым и оправданным в некоторых случаях, а в определенном смысле и нормальным явлением. Здесь не проходит умозрительную проверку категорическим императивом не максима, а, наоборот, категорический императив здесь обращается в гипотетический через невозможность пройти проверку максимой. «Абсолютистов» часто обвиняют в удалении от практичности или в нереали- стичности. Но разве те сложные индивидуальные построения и противовесы, которые накладываются с тем, чтобы понять, когда ложь оправданна, а когда нет, более практичны и реалистичны?