Таким образом, полагание незаурядности в качестве исходного самонастраивания на поход за социальной значительностью не может не быть самообманом, т.е. тем, что может подтвердиться, а может и нет. Даже в положительном случае подтверждения незаурядности, она в конце концов ускользает уже в настоящий, серьезный самообман. Связано это уже с зыбкостью, относительностью субъективного переживания незаурядности.
В большинстве случаев себя трудно обмануть. В меньшем количестве случаев мы, правда, способны и на успешный самообман, создавая режим самоублажающего гипноза, но и здесь всегда остается фон пугливого сомнения. Большинство людей все же тем и отличаются от братьев наших меньших, что обладают рефлексивными способностями критического отстраненного отношения к себе и к результатам своей деятельности. Это означает, что человек, который уверяет себя в своей неординарности, должен сам себя как-то сертифицировать своими же действиями, какой-то активностью, которая подтвердит твою недюжинность - хотя бы себе, не другим.
И себе - в первую очередь, т.к. есть известное количество людей самодостаточных, способных в целом обходиться и без социальных санкционирований. Тем в большей степени они зависимы от умения быть убедительным в доказывании себе своей основательности. Общее правило убедительности здесь очевидно: наличествует - если работает, актуально функционирует, осуществляется, действует, "живет".
Неординарный человек, таким образом, для того, чтобы постоянно удостоверяться в своей неординарности, должен, время от времени, регулярно ее как-то актуализировать - заниматься тем делом, в котором он для себя сделал заявку на необычность. Это всегда занятия, требующие больших расходов энергии и времени, концентрации усилий, напряжения, даже если они же приносят также и сопутствующие интеллектуальные наслаждения.
Это работа, не просто "игра сил". Что-то ты можешь делать лучше других, но это прежде всего труд и невозможно постоянно находится в подобном состоянии. Вскорости и этот труд рутинизируется, и на него уже надо "настраиваться" и в известной степени заставлять себя: ведь все же безделье глубоко врезано в нас природой ("экономии сил").
Незаурядность, таким образом, существует либо в начальном, "революционно-романтичном" периоде - периоде ее полагания как проекта существования, либо уже в "нормализованном" (рутинизованном) состоянии "образа жизни", "дела". Лишь регулярность подтверждения делами своих притязаний надежно убеждает сознание в правильности собственных оценок, принося желанную смысловую удовлетворенность собственным житьем-бытьем.
При этом однако возникают проблемы: существуют необходимые "пробелы" - перерывы в делании, и они объективно в дальнейшем удлиняются, порождая подтачивающую пустоту.
Действительно, запас творческих сил сильно напоминает "шагреневую кожу" О. Бальзака: чем больше удовлетворенных желаний, которые удовлетворяются за счет расходования наших же жизненных сил, тем меньше остается этих самых сил. Безусловно, сами состояния продуцирования - лучшее подтверждение неординарности, потому и высокоценны сами по себе. Известное "ни дня без строчки" демонстрирует рационализацию подобного обстоятельства: в идеале было бы превратить все свое бодрствование в свою подлинность - "творю, следовательно, существую". Перерывы, однако, все равно неизбежны в силу парцеллярного характера произведения как такового: нельзя творить просто отдельные несвязные фрагменты - все равно они объединяемы в некие совокупности, серии, цельные вещи. "Произведение" - это и "единица" творческого процесса, и его организующая, целевая структура, и, в то же время, смыслообразующая экзистенциальная структура, источник позитивных жизненных ощущений.
Потому даже режим "ни дня без строчки" не решает проблемы "пробелов"-перерывов: строчи хоть весь день напропалую, но, если нет идеи "произведения" это быстро превратится в малополезную, потом смешную натужность.
Далее. Хороших идей может быть в достатке, однако следует определиться с той, которая сможет инициировать не просто творческий, но именно экзистенциальный энтузиазм, когда мысль о проекте вызывает то же волнение, что и при виде или вспоминании о возлюбленной. Лишь подобное почти интимное отношение со своим делом дает искомую радость творческого, сиречь жизненного, подъема и, одновременно, рациональную и иррациональную верификацию своей неординарности.
Самая же большая проблема здесь в том, что подобная радость творческой любви возможна лишь вплоть до окончания произведения или, другими словами, высокая значимость, чрезвычайность значительности сохраняются до момента воплощения, реализации замысла. Как только, даже еще не завершено по техническим деталям, но по сути своей сделано произведение, как бы мало или велико оно ни было, как тут же сделанное теряет любовь своего создателя и уже малоинтересно ему в экзистенциальном отношении. Его могут еще волновать возможные прагматические последствия выгод продаж своего произведения, однако ко своей прежней, уже зрелой, любовнице он уже необратимо холоден.
До появления новой любви, которая чем дальше, тем труднее обретаема. Неординарный человек превращается в заурядного обывателя, который сознает и мучается этой обрушившейся на него заурядностью. Она, родимая, оказывается всегда тут, рядом, терпеливо ждет своего часа, и, в конце концов, своего неизбежного триумфа. Ускользать от заурядности становится все труднее и труднее, бывшие любовницы-произведения живут уже своей жизнью и растраченное никогда не вернешь. Все реже удается раздуть тлеющие угольки внутреннего очага, больше времени требуется теперь для доведения его до привычного буйства огня и жара. Незаурядность всегда ограничиваема, подпираема заурядностью.
Всякая незаурядность имеет, таким образом, свой лимит. Это всегда временное отклонение от нормы, питаемое страстью. С охлаждением страсти, незаурядное или своего рода "новообразование" на заурядности иссыхает - остается неуничтожимое и корневое, сама основа: заурядность.
Кроме аргумента "от персонального роста", возможно рассмотрение и аргумента "социального". Неординарное также трансформируется в ординарное и по логике своего социального развития.
Речь идет о привыкании и рутинизации - верных спутниках всего, ставшего устойчивым. Лишь первое, довольно краткое время появления нового, неординарного, последнее воспринимается людьми с интенсивной радостью (страстями или завистью). Потом следует быстрое привыкание и неординарное становится "заурядным неординарным", привычной отличительностью.
Оно масштабируется окружением, т.е. "обмеривается" и "укладывается" в некие рамки "авторского стиля, манеры, почерка, тематизации" и пр. Окружающие стремятся как можно скорее нивелировать только что появившееся, "растопыренное и непричесанное", новое неординарное и с неизменным успехом это им удается. Хабитуализация или опривычнивание - социальный механизм подгонки под среднее: как через ввод нового в некие пределы, лимитирование от заурядного, так и через мимикрию заурядного под наиболее интересные образцы незаурядного. Как только что-то имеет успех, так тотчас же появляются десятки, если не сотни подражаний. Незаурядное тиражируется: и вроде бы все тоже самое, а пошло и смешно.
Охлаждающий душ опривычнивания сбивает жар спеси ли, оригинальности ли - как посмотреть - с новичка, радостно и непосредственно предъявившего окружающим свою, чем-то замечательную отличность. Но по-настоящему удивить удается всегда только один раз - первый раз, потом наступают суровые будни. Охлаждение заурядностью, когда "взвешенное" неординарное становится еще одной, уже изученной и понятой диковинкой - закономерное и серьезное испытание для вставшего на этот путь. Говорят, "а ничего особенного здесь нет, все понятно - это состоит из того-то и, того-то, такое уже было тогда-то и тогда-то, это не что иное, как вариант, версия, подражание такого-то и такого-то".
Интоксикация назойливо навязываемым "знакомым и установленным" может серьезно подорвать радостную самоуверенность, наивный пыл творчества. Окружающие, вольно или невольно, осознанно либо нет, хотят остановить раздражающую и укоряющую их активность бывшего спокойного соседа по заурядности. Он вдруг "нагло" предъявил свою отличительность, да еще с амбициозной заявкой на неординарность, а то и, не приведи Господи, на "величие". Соответственно, разнообразные попытки нормализации незаурядности - естественная реакция заурядного с естественным же, врожденным ощущением своей тайной незаурядности (которая еще не реализована, но когда-то, вскорости, обязательно объявится), которому предъявляют прямое, в лоб, обвинение в ущербности. Ведь заурядность в нашей культуре ущербна - помните, как завелся гончаровский Обломов от, казалось бы, невинного на первый взгляд замечания своего лакея о том, что он "как все".
Потому посеять сомнения в душе "выскочки", поставить его на место - значит спасти свое спокойствие и состояние негласной конвенции об имманентной скрытой неординарности каждого, всех нас. Неофита, дерзновенно посягнувшего на конвенцию, начинают обуревать сомнения: "действительно - чего дергаться, вон сколько уже сотворено признанными мастерами, я попытался, да видно силенок не хватает". Если он позволит им овладеть собой, то он уже списан и нормализован. Ведь достичь искомого состояния способности творить относительно просто - в силу первоначального романтического неведения сложностей процесса и предстоящей "социальной предосудительности," самое трудное - удержаться в этом состоянии относительно долго.
Другая проблема - рутинизация. Она вырастает внутри самого процесса. Рутина, как известно, тотальная проблема на путях жизненного удовлетворения как такового. Как водоросли Саргассова моря, рутина заковывает изнутри экзистенциальные пространства профессии, дружбы, любви, восприятий прекрасного и пр. - усталостью, скукой, раздражением и апатией. Бригада помощников рутины: повтор (стереотипизация), привычка (внутренняя инерция) и идиосинкразия к новизне. То же самое поджидает и незаурядное.
Своеобразие неординарного становится явственным, освоенным и легко впоследствии узнаваемым уже в первых произведениях. Оно, необычное, имеет, конечно же, свою фундаментальную структуру - как, к примеру, отпечатки пальцев или рисунок сетчатки глаза. Естественно, что подобная фундаментальная структура нового, неординарного остается впоследствии и в последующем, с некоторыми вариациям. Вместе с тем, как уже было отмечено, неординарное, чтобы остаться таковым, не должно "коснеть", ибо лишь в действии отличения оно и способно сохранить свое качество.
Однако, новизна не может все время разнообразиться, возникающие фундаментальные структуры "стиля", "манеры" становятся быстро второй натурой творца. Это приводит к неизбежному "падению качества в количество", что проявляется в самоповторах. Борьба с рутинизацией - самое незаурядное в незаурядном. Это повсеместное затруднение творчества в виде явлений самокопирования, судорожных попыток вырваться за свои, собой же положенные пределы. Как говорил Г. Зиммель, в том и фундаментальная проблема соотношения "жизни" и "культуры" как таковых: витально-творческий выплеск жизненности должен быть заключен в рамки историчности, временности и пространственности, т.е. бесконечное должно стать конечным, культурным, "оконцеваться". Однако, затем эти положенные пределы объективно становятся оковами для дальнейших жизненных проявлений. [3] Но если зиммелевская "жизнь" имеет безлимитное время для борьбы с "культурой", то вот жизненность отдельного человека и лимитирована, и опустошаема предшествующими выбросами витальности в творчестве культурных форм - в итоге "культура" во многих случаях празднует победу над "жизнью".
Причем если мы спустимся уровнем ниже по шкале отличности (неординарности), то окажемся на уровне, на котором находится большинство смертных. Они также неординарны, каждый в известном смысле или отношении, однако эта отличность ими не выявлена отчетливо для себя, они ее не знают, она, как выражаются философы "не концептуализирована". Это и заставляет их быть зачастую несправедливыми и обиженными.
Почему? Не хватает времени, трудолюбия, воспитания (направленности, культивирования ценностей самоотличения), не складываются благоприятные обстоятельства и мн. др. Однако человеческий удел - быть неординарным, быть монадой, другое дело, что это удается разным людям по-разному, отлично, и, опять-таки своеобразно, т.е. незаурядно. Потому трагифарс осени среднего возраста - общее экзистенциальное явление, более остро и в душевно более открытой форме переживаемое более амбициозными индивидами.
Как бы мы себя не хранили и не следили за собой, к 50 годам мы начинаем выглядеть подистаскавшимися и испитыми (с "выбранной", "испитой" жизненностью) - силы необратимо тают, а рекреация падает в разы. Отсутствие у большинства "спящих монад", или же лишь потенциальных неординарностей, особых жизненных промежутков творчества - периодов эмоциональных подъемов и стабильной самоуверенности, встреч со своей новизной - приводят к тому, что процессы опривычнивания у них идут быстрее. Впрочем, есть искусственные социальные заменители, тормозящие истаивание новизны в существовании: перебор половых партнеров, игры (искусственный экстрим в широком смысле), психотропные средства. Так или иначе, мы можем сейчас выписать общую экзистенциальную формулу причин трагифарса осени среднего возраста. Думаю, здесь как нельзя уместны слова, начертанные на пиру Валтасара, царя Халдейского: "Мене, Мене, Текел, Упарсин" и расшифрованное пророком Даниилом (Дан.5.25-28). В адаптированном приложении к нашему случаю это будет выглядеть так: исчислен (оценен), взвешен и найден очень легким и низринут (в значительности).