вечер, по просьбе Следзянского, Бражников отправился на близлежащий остров Чеуш для отвода тому земельного участка по билету. Проводником взялся идти сам Следзянский. Несколько раз, запутавшись в лабиринте банок, при штормовом ветре и в полной темноте, вельбот отнесло от берега на значительное расстояние. Непрочный руль от сильного напряжения сломался. Лишь при значительных усилиях удалось пристать поздней ночью обратно к острову Лянгр. Только через день удалось доставить Следзянского на остров Чеуш, где было поселение нивхов.
Вскоре, при хорошем попутном ветре, команда Бражникова уже неслась от острова Лянгр к мысу Табах. У мыса Табах виднелась японская шхуна, а на рыбалке на мысе Озерпах заметили людей. Подойдя к рыбалке, Бражников узнал, что японцы пришли сюда два дня тому назад. На берегу были разложены невода. Выяснилось, что японцы собирались ловить, не имея на то разрешения. Тут же был составлен акт, но конфисковать орудия не было возможности: некуда было их грузить. То же самое произошло и на мысе Табах.
Инспекторской экспедиции предстояло перейти на правый берег Амура – на мыс Пронге, так как левый берег был обследован. Расспросив японцев, по каким приметам можно найти канал, соединяющий левый и правый берег, Бражников дал команду сниматься. Обогнув мыс Табах, они встретили значительное волнение, которое всегда разыгрывается на Амуре при сильном низовом ветре.
Вместе с тем усиливающийся дождь и сумерки скрыли от людей правый берег. При таких условиях, особенно на ветхом судне, переход в 9 миль на Пронге был признан опасным и принимается решение идти на рыбалку Курляндского, чтобы там переночевать.
За ночь низовой ветер успел переместиться на верховой и задул ещё сильнее прежнего. Здесь выяснилось, что обшивка вельбота, и без того ветхая, пришла в окончательную негодность.
Таким образом, экспедиция оказалась в критическом положении. К счастью, рыба ещё не шла, и представилась возможность дальнейший путь продолжить на лодках нивхов. Тем временем нивхи пригнали из деревни Чарбах на рыбалку большую лодку, но идти на Пронге ещё не решались. Ветер действительно был слишком силён; нивхи вообще очень осторожны. Однако это совсем не трусость, а результат их опытности. В этом их можно сравнить с опытными яхтенными капитанами, которые считают, что рифы, не взятые в сильный ветер, не признак трусости, а свидетельство высокой морской культуры.
Нивхи в совершенстве знают Амур и вполне разумно соразмеряют свои силы с его изменчивой и подчас грозной природой. Если же непогода застигает их в пути, то они хладнокровно и спокойно выполняют всё, что нужно.
После полудня ветер наконец стал дуть несколько тише, и Бражников, рассчитав
136
рабочих, с Вологодским на нивхской лодке пошёл на мыс Пронге. Заведующий рыбными промыслами с интересом наблюдал, как искусно нивхи управляются со своеобразной лодкой. Понравился ему оригинальный приём ставить лодку не носом к волне, а лагом (бортом) – во избежание заплескивания. Нивхи, отличные знатоки лимана, через два часа доставили путешественников к стойбищу Пронге. Вскоре Бражников был на рыбалке, арендуемой М. Райцыным, в километрах двух от селения. Райцын промышлял скупкой рыбы у нивхов деревни Пронге.
Рядом находилась рыбалка японцев. Ещё одна японская рыбалка находилась напротив острова Уюзют. Здесь были конфискованы японские невода и переданы на хранение сопровождающим инспектора нивхам. Совсем уставшие после инспектирования японских рыбалок на мысах Ночпах и Пою-лунг, заночевали в нивхском жилище на мысе Усси.
На следующий день, в пять часов утра, инспекторская команда продолжила свой путь на юг, вдоль берега. Дул сильный противный ветер, и нивхи прибегли к очень оригинальному способу передвижения – буксировке лодки на собаках: отлогий берег позволял это. Таким образом, дошли до реки Эри, где было нивхское стойбище. Здесь дополнительно укомплектовались гребцами, потому что дальнейшая буксировка стала невозможной из-за скалистого и прибойного берега.
Часа через два экипаж лодки пристал к мысу Джаорэ на японскую рыбалку, арендуемую на законном основании. Побережье от мыса Джаорэ до мыса Уаркэ официально было разрешено для сдачи японцам. Но надо было спешить обратно, ибо по расчётам, на Амуре должен начаться ход кеты.
На мысе Пронге Бражников сменил лодку и гребцов и отправился в дальнейший путь, держась правого берега, который предстояло осмотреть до Николаевска.
У нивхской деревни Вассэ сгруппировалось семь рыбалок: пять русских и две японских. По словам рыбопромышленников, окрестности мыса Вассэ являются лучшими рыболовными местами на всем Нижнем Амуре. Впоследствии это по своим наблюдениям подтвердил и сам В. Бражников.
Ход рыбы ожидался с часу на час. Центральным пунктом наблюдений была выбрана рыбалка Эккермана на мысе Вассэ, где Бражников решил поселиться. Только здесь он имел возможность ознакомиться со всеми местными особенностями лова и приготовления впрок осенней кеты: ведь тут были нивхские, русские и японские промыслы.
К счастью для Владимира Константиновича, самое главное затруднение – отсутствие вельбота – устранилось благодаря любезности агента Товарищества Амурского пароходства, одолжившего ему пароходную шлюпку.
Рыба шла не дружно, но везде её было достаточно. Всюду: на берегу и на воде – господствовало большое оживление. То и дело к пристани подходили с заездков
137
гиляцкие лодки или японские кунгасы, гружённые рыбой. Рыба выбрасывалась на пристань, лодки вновь уходили на заездки, а рабочие на берегу занимались чисткой и засолкой рыбы.
В этот день Бражников имел возможность познакомиться с японским способом засолки. На пристани рыба чистится, затем разрезается по брюху от головы до заднего прохода, и после этого рыба промывается и переносится в сарай, где набивается внутрь солью и вываливается в ней. Затем укладывается правильными и тесными рядами прямо на земле, на циновках. Когда уложен первый ряд, то на него кладётся крест на крест второй ярус. Окончательный штабель плотно укрывается сверху и с боков циновками. Рыба просаливается очень сильно, и мясо её приобретает совершенно особый цвет и несколько напоминает вяленый товар. Соль, употребляемая японцами, исключительно морская, и стоимость её в два раза ниже обычной.
Устройство японских заездок делает возможным и удобным лов даже при плохой погоде. На них устраивается сетяной кошель – садок. Пойманная рыба из невода выпускается прямо в садок, из которого по мере надобности вынимается сачками. Уловистость японского заездка превышает уловистость гиляцкого примерно в 10 раз.
Когда ход рыбы совсем прекратился, инспектор Бражников решил обойти промысловые пункты ниже мыса Вассэ по обоим берегам Амура, чтобы установить общую картину.
Прибыв на рыбалку Курляндского, Бражников нашёл несоблюдение условий: «производить лов русскими рабочими», как было отмечено в каждом промысловом билете.
На мысе Озерпах на рыбалках никого не было, но в японских балаганах оказалось несколько тысяч засоленной рыбы. Несмотря на протоколы, японцы продолжали ловить рыбу, пользуясь отсутствием надзора. Все попытки В. К. Бражникова заставить промышленников – русских и японских – уважать законные постановления ни к чему не приводили.
Осматривая побережье лимана от мыса Пронге до мыса Сабах, инспектор отметил: всюду японцы производят усиленный лов своими сетями на нивхских заездках, расплачиваясь с ними деньгами, при этом русских рабочих нигде нет. Ход рыбы на этом берегу был плохой, рыбы засолено мало.
Команда Бражникова вернулась на мыс Вассэ. Отсутствие рыбы вызвало всеобщее уныние.
И вот 31 августа наконец начался массовый ход рыбы. Вода близ заездков временами буквально кипела, садки везде переполнены рыбой – не успевали свозить на берег. Усталые и измученные люди (всё время были сильные ветры) бросали вечером ловить, хотя рыба продолжает и ночью свой неудержимый и стремительный ход.
На берегу рыбалки тоже |
завалены рыбой, а рабочие еле успевали её |
|
138 |
перерабатывать. У японцев завалены рыбой не только пристани, но и берег, так что людям приходится ходить чуть не по колено в грудах рыбы.
Все эти дни В. К. Бражников имел возможность убедиться в изобилии амурской кеты, о которой столько слышал и читал. Возвратился он в Николаевск-на-Амуре 2 сентября, чтобы поспешить в Хабаровск. Согласно инструкции Управления, ему ещё предстояло спуститься от Хабаровска на лодке опять до Николаевска и ознакомиться с промыслом осенней кеты на всём протяжении Нижнего Амура.
Первая научная экспедиция В. К. Бражникова, как я же отметил, имела результатом ограничение незаконного японского рыбного промысла на Амуре и дала толчок к становлению русской рыбной промышленности на Дальнем Востоке.
Приложение Т
«РОЗА ВЕТРОВ» УЧЁНОГО РОЗОВА Посетив краеведческий музей в посёлке Чумикан, я обратил внимание на десяток
книг в тонком переплёте, лежащих в некотором беспорядке среди экспонатов. Специальная научная литература, отпечатанная на плохой бумаге в первые годы советской власти, была интересна тем, что авторы этих книг – известные учёные, а сами книги имели дарственные надписи, посвящённые Василию Евгеньевичу Розову.
Кто же такой Розов? Из жизнеописания Василия Евгеньевича Розова (1877 – 1943), созданного им самим в 1935 году, известно, что он родился в семье священника. С 1918 г. работал в Ярославле в качестве директора музея естественно-исторического общества. В 1925 г. получил приглашение на работу в организованную тогда Тихоокеанскую научно-промысловую станцию во Владивостоке, научным сотрудником. За 9 лет работы в институте участвовал в шести экспедициях по исследованию вод Дальневосточного края.
В1937 году В. Е. Розов – уже известный учёный, переезжает в посёлок Тугур Тугуро-Чумиканского района и остаётся там до своей кончины.
ВНиколаевском государственном архиве хранятся триста дневников В. Е. Розова – путевые дневники исследований, схемы, проекты, рисунки, географические карты, зарисовки о природе, письма и даже стихи. Читать дневники очень трудно: У Розова бездействовала правая рука – следствие ранения в Первую мировую войну. Поэтому всё написано левой рукой, зачастую карандашом.
Вдневниках, в официальных отчётах часто встречаются такие выражения: «нужна голова, думающая о деле», «повернись лицом на Север, к делу, на которое меня послали», «не могу сидеть без дела»... Это – его жизненный принцип. Непонятно, почему шестидесятилетний старший научный сотрудник ТИРХа покидает Владивосток
иедет в Тугур краеведом?
Проливают свет на причины такого решения Василия Евгеньевича карандашные
139
пометки на письме дочери: «У каждого должен быть свой район исследования. Только он является источником радости, уверенности и сознания твоей необходимости. Главное – здесь я нужен делу и чувствую свою нужность в деле. Я здесь устроился, предварительно всю работу взвесив, что могу сделать до конца своей жизни, может быть, это последний мой район исследования... Я приехал в Тугур, потому что, изучив литературу, понял: самый малоизученный район Дальнего Востока – Чумиканский. Проработав в 1935 – 1936 годы, окончательно в этом убедился: есть тут над чем потрудиться».
В1935 г. Василий Евгеньевич Розов возглавил Охотско-Аянскую экспедицию по обследованию юго-западного участка Охотского моря и его побережья. Экспедиция продолжалась 16 месяцев. В её состав входило 5 человек, в том числе приёмный сын Розова – шестнадцатилетний Александр Розов. Экспедиция исследовала пресноводные водоёмы Охотского побережья с целью возможности добычи рыбы и организации рыбохозяйственных предприятий.
Вразличных населённых пунктах нанимали батников (лодочников), а проводником был лучший охотник района Иннокентий Гутчин-сон. В книге Р. Фраермана «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви» описывалась жизнь американского промышленника Карла Гутчинсона, его жены-эвенки и их детей, живших в устье реки Тугур. С двумя его детьми, Александрой Карловной и Павлом Карловичем Гутчинсон, В.Е. Розов встречался и подолгу беседовал. Проводник экспедиции Иннокентий был сыном Павла Гутчинсона. В его чертах довольно явственно проглядывался дед – Карл Гутчинсон.
Внешне он мало походил на эвенка – выше среднего роста, белоснежное лицо, голубые глаза, а на голове – копна гутчинсоновских кудрявых волос. Был грамотным, говорил по-русски чисто и, как вспоминает Александр Розов, был он человеком предельно честным, глубоко понимающим и любящим природу, свой край.
Вэкспедиции был ещё один интересный человек – Анатолий Григорьевич Кузнецов. В. Е. Розов в своих дневниках называл его АнГри. В кругу дальневосточных учёных это был хорошо известный препаратор. Моложавый, стройный брюнет, с чёрными, глубоко посаженными глазами, большим носом, выразительными чёрными усами.
Интересная деталь: при появлении «на горизонте» женщины усы поднимались, рука хозяина непроизвольно подкручивала их, поднимала кончики стрелками вверх. По оценке Розова, АнГри в экспедициях был незаменимый работник, всесторонне подготовленный, неутомимый ходок.
Всю свою жизнь Анатолий Григорьевич провёл в путешествиях. В 1907 – 1909 годах работал в составе экспедиций В. К. Арсеньева. Он часто об этом рассказывал, и от него известна одна любопытная особенность об Арсеньеве. Бывало, вернутся
140