Мамардашвили М.К. [Об искусстве осмысления апории] 307
П роизошло то, что метафора отца (или его образ) для ребенка является предметом, с помощью которого он <...> разбирается в своих состояниях. Способ взросления, который потом может отбрасываться, как отбрасываются костыли после выздоровления, хотя это и может оставить у него патологические следы, но сама эта история носит чисто конструктивный характер, а не изобразительный. <...> Поэтому весь смысл <...> любых начатков действительной мысли, собственно, и состоит в том, чтобы убирать из головы <...> картинки, которые мы видим вне себя и которые вызывают в нас вполне конкретные ощущения и представления.
Причинная связь между предметом и представлением сама является способом идентификации представления как своего и любое переживание содержит образ причины самого себя. <...> Например, укол иглы переживается вместе с сознанием, что игла меня уколола. В данном случае понятие причины позволяет мне узнать свое состояние: я уколот. Чем? Иглой. Этот пример примитивный, но его можно расширить на многое.
Мы каждый раз фактически удваиваем мир: сначала в нас что-то родилось, потом мы пользуемся вторично своими собственными состояниями, чтобы рассмотреть их в связи с каким-то предполагаемым предметным или причинным на нас воздействием. <...> Именно в этом смысле я уже знаю, что такая-то идея во мне порождена определенным предметом или каким-то событием. Это можно назвать «рефлексивной картиной» или «зеркалом», так как все наши предметные картинки спроецированы как бы в зеркале.
Без рефлексии мы вообще не имели бы никаких внешних предметов. Мы полагаем или задаем их рефлексивным актом по отношению к испытываемому ощущению. Здесь сознание себя, рефлексивное сознание обязательно, и оно уже не зависит от реального переживания. Ведь, скажем, когда женщина производит на меня впечатление, то, естественно, я волнуюсь <...> по той причине, что <...> содержание самого переживания содержит причину переживания. Почему? Потому что она красива, <...> добра, <...> хороша. Значит, предметная картинка содержит в себе и причины, и качества предметов.
В принципе мы уже перевернули действительную связь. <...> Мы пришли в движение и там содержится какая-то интенция, <...> мысленное состояние. Оно уже - сразу - отразилось в зеркале, в котором <...> стало следствием качества женщины. Т.е. это состояние во мне потому, что женщина красива, хотя она красива потому, что во мне было это состояние. <...>
Так вот, условно <...> я назову этот зеркальный элемент «идеологическим элементом». <...> Потому что именно из идей мы. получаем свои состояния. Качества женщины являются моей идеей, и они являются причиной того, что я испытываю к ней любовь. <...> Пометим, что в
308
идеологическом элементе всякая мысль перевернута, <...> как в зеркале моя левая рука становится правой. Но возникает вопрос: а все-таки что же <...> я в действительности об этом думаю? Или испытываю?
Вот это и есть вопрос мышления, в отличие от идеологии. Идеология приводит в видимый порядок уже предданные состояния и знания. <...> Поэтому я могу, скажем, идею женщины возвести в некий принцип - что можно любить только умных, интеллигентных женщин. Это идеология любви. Причем не в книжках написанная, а реальный идеологический элемент нашей жизни, из которого, кстати, и будет вырастать потом этическая идеология (она тебя будет поучать, что можно любить только добродетельных и т.д.). <...> Идеологический элемент случается в самой мысли. Но то, что остается, и есть мысль. <...> Часто эта проблема называется проблемой искренности. Искренность ведь это сказать то, что сказал, или подумать то, что подумал. А это очень сложно. Допустим, я подумал о том, что развиваюсь как живое существо и восполняюсь другими и хочу быть признан в этом восполнении <...> именно в этих своих чувствах, которые никому не хотят никакого зла, а подумал другое: «Ах, как она прелестна»1. <...>
Ни мысли, ни искусство не являются для нас ценностями, <...> а являются органами производства нашей жизни. Каждый раз, когда мы ищем, что нам подумать, мы всегда имеем дело с живой точкой. <...> В ней вечно настоящий живой смысл происходящего. Мы ищем его в точке, в которой «понять что-то» означает «увидеть, что это именно так». <...> Только в этих состояниях, в отличие от идеологических, <...> при-сутствует этот вечно настоящий смысл. <...> Один француз дал прекрасное определение философии. Философия, сказал он, есть умение или искусство отдать себе отчет в очевидном. Оказывается, между очевидным, которое я вижу, и тем, чтобы отдать себе отчет в нем, лежит целый континент - континент движения. <...>
Такая очевидность, в которой нужно отдать себе отчет (ты начинаешь с очевидности и кончаешь очевидностью), и есть наши искомые состояния. <...> Причем состояние этой очевидности, что не менее важно, может быть одновременно и у другого человека, в другом месте пространства и времени. <...> У Камю есть рассуждение о том, что существуют истины, из-за которых люди не умирают. Ради истины «дважды два - четыре» никто не идет на смерть, и поэтому, по словам Камю, Галилей был прав, когда отка-
1 Тем более что идеологический элемент мысли, который отразился в зеркале, перевернулся при этом и сросся со страстями, а <...> борьба со страстями бессмысленна. Это так называемые пафосы, причем все они, как правило, исключают друг друга. Именно в пафосе мы творим зло <...> в полной убежденности в собственной нашей правоте. <...> Один из писателей как-то заметил, что иногда завидуют садистам, думая, что ими движет чистое <...> наслаждение от совершаемого зла. Однако подобное наслаждение не дано даже садистам, потому что <...> садист считает, что он добивается тем самым справедливости.
Мамардашвили М.К. [Об искусстве осмысления апории] 309
з ался от утверждения, что Земля вращается. <...> Я же хочу показать на этом примере то, что <...> называю неделимостью. <...> Поэтому я утверждаю, что наше право мыслить «дважды два - четыре» <...> есть именно право, достоинство человеческое, и мы это уже испытали, когда отказывались говорить, что дважды два - пять. <...> Право мыслить и есть то состояние, <...> в котором я есть личность, и оно неделимо в одном простом смысле, что уничтожение его в одних случаях уничтожает достоинство мысли во всех других непредсказуемых случаях, которые не имелись даже в виду. <...> Когда мы имеем дело с мыслью, мы имеем дело с таким состоянием очевидности, уничтожение которого <...> может привести к непредсказуемым последствиям. Вот такого рода зависимости и есть то, что я называю гармониями. <...> Если ты хочешь присутствовать в истине, скажем, «Бог есть» и не хочешь присутствовать в истине «дважды два - четыре», то ты не в истине, потому что в истине можно быть, только полностью присутствуя во всех точках ее существования. <...>
Из этого следует два вывода: во-первых, истину можно назвать элементом, или стихией, в древнем смысле этого слова. <...> Скажем, вода является таким элементом, который пронизывает собой все вещи. <...> Не истинность мы приписываем чему-то, а мы находимся (или не находимся) в истине, в элементе истины. <...> И <...> если истина -стихия, неделимая форма, являющаяся источником вообще каких-либо истин, <...> то, конечно, она ни на чем <...> не держится. Когда мы спрашиваем, на чем держится Земля, то этот вопрос <...> продиктован нашим наглядным мышлением. И точно так же наглядность диктует вопрос об истине. <...> Между тем <...> истина всегда абсолютна, относительных истин нет. Относительными бывают только знаково-логические построения знания, а истина абсолютна <...> и, <...> следовательно, невидима, но точно определена. <...>
И второй вывод - мысль есть прежде всего действие. <...> Хотя мысль, несомненно, ментальное состояние, <...> но по сути <...> она есть действие, благодаря которому у нас и появляется, помимо отражения, возможность создать что-то. Ибо чтобы увидеть что-то, мы вносим порядок и потом видим. <...> Короче говоря, в качестве определения мысли я предлагаю следующую тавтологию: мысль есть возможность мысли. Или мысль есть возможность большей мысли. И также я определяю сознание: сознание есть возможность сознания. <...>
Это относится ко всему. Философы называют это актом «второго первого рождения», что можно пояснить так. Нечто, родившееся однажды и впервые, как это ни странно, может родиться «вторым рождением», т.е., уже рожденное, родиться заново. <...> Все это повторение некоторых первоактов. <...> Так же как и наша любовь есть исполнение в этом смысле первого человеческого акта любви. Мы каждый раз первые Адам и Ева. Это свойство нашей сознательной жизни, она так устроена. Просто в нее нужно вдуматься, потому что из этого вытекают последствия.
310 Тема 12. Психология мотивации
Т ак вот, второй шаг и заключает в себе возможность того, что в исполнении будет существовать то, что родилось когда-то в первый раз. <...> Когда я говорю, что мысль есть возможность мысли, я «мыслью» называю создание возможности того, что такое второе первое, или снова-рож-дение может случиться. <...>
Проиллюстрируем это. <...> Мы обычно полагаем, что существуют некие чувства и представления до стиха, а стих есть их выражение. Но как предупреждал Рильке: «Werkes sind keine Sentimente» стихи вовсе никакие не переживания, <...> т.е. не выражение сентиментов. <...> Он имел в виду, что стихи и есть то, после чего стали возможны мои чувства и представления. <...> «Гамлет» написан - в мире стали возможны и существуют вполне определенные переживания, мысли, чувства и представления. <...> Мы по-новому увидели мир. Скажем, как об этом писал Пруст, после полотен Ренуара существует мир Ренуара, который нас окружал, но мы его не видели. А после его полотен он стал возможным. После Ренуара мы видим в мире женщин Ренуара. <...> Чувства возникают в человеке не потому, что у него определенная психофизическая организация и он способен вдруг эти чувства испытать, а потому, что возможность их рождения потенцирована в пространстве произведения, скажем стихотворения Рильке или трагедии «Гамлет». И тогда нас интересует «Гамлет» как структура и почему ее элементы, их сцепление и резонанс между ними рождают мысли. <...>
Пойдем дальше. Если я говорю то, что говорю, значит, должен сам соответствовать этому. <...> Из того, что я говорил об истине, вытекает еще одна важная вещь. <...> Каждый идет из своего далека, <...> и в том пространстве, в котором человек идет, нет никаких привилегированных точек, где каким-либо предданным образом <...> явилась бы истина. <...>
Совершенно случайно мы родились там, где родились. <...> Акт рождения не есть необходимое продолжение истории того места, в котором мы родились. Например, в Грузии. А я вообще родился в городе Гори на улице Карла Маркса. Я родился случайно, но существует ведь какая-то связанность, которую я называл «неделимым движением истины». Так вот, я вхожу в это движение неким актом. Большая часть таких актов завязывается в детстве и потом исчезает, уходит куда-то в глубину, в фундамент. Ну, разумеется, мы должны в этом случае отказаться от мысли, что <...> мол, это и есть история: одни люди рождают других людей, люди с определенной культурой рождают людей с другой культурой и т.д. Нет этого. <...> Культура рождается заново (или не рождается) каждым поколением, если оно совершает какой-то акт, <...> которым завязывается история, завязывается все, что было до. На его основе мы определяем, к какой истории мы принадлежим, что продолжаем, с чем в преемственности находимся. <...>
Дело в том, что это несомненное переживание мы испытываем всегда как граничное переживание, посредством которого оказываемся пе-
Мамардашвили МК. [Об искусстве осмысления апории] 311
р ед невозможностью возможного или перед возможной невозможностью. Скажем, в детстве у нас есть эквивалент этих состояний, когда мы с ясным сознанием себя как искренних, правдивых и имеющих право, оказываемся со всеми этими чувствами - неуместными и не принимаемыми миром. <...>
Возьмем <,..> простой пример из первой части романа Пруста -«По направлению к Свану». Сцену, где его герой, маленький мальчик, переживает, почему его мать не приходит, причем переживает в метафорическом <...> смысле, который разыгрывается в воображении мальчика. <...> И знаком этого оказывается звон колокольчика. Колокольчик висит на садовой калитке. Когда <...> калитка открывается, значит, уходит Сван, присутствие которого отвлекало мать от сына. Сын в это время ждет ее в своей комнате, наверху, чтобы она поцеловала его на ночь. Переводя сказанное на наш язык: он ждал и не мог заснуть, не ощутив себя охваченным защищающим его и теплым, всеобъемлющим лоном, прообразом которого является пребывание ребенка в материнском чреве. Т.е. материнский поцелуй для него носитель несомненного человеческого чувства - любви к матери. <...> И это ожидание ребенка, который совершенно искренен и невинен в своем чувстве, <...> для матери выступает как террор посредством любви. Вы знаете, что террор посредством любви для нас совершенно невыносим. Мы воспринимаем его как покушение на нашу свободу. И она <...> раздраженно откладывает, оттягивает момент, когда ей нужно все-таки подняться и поцеловать сына, хотя знает, что она его тоже любит, и он может не заснуть. Но для нее это неуместное и тем самым вызывающее раздражение требование правой любви, <...> не содержащей никакого зла, <...> греха. <...> Сван ушел, но она не приходит, обрекая сына на долгие минуты, которые кажутся ему часами ожидания. Значит, в этом своем правом чувстве, невинном и искреннем, он изгнанник в этом мире? Никому не нужен? Наложите это переживание на <...> ряд ощущений, связанных, скажем, с чувством несомненной справедливости. <...> В момент, когда я <...> готов произнести некое истинное свое видение, оно уже обернулось ложью. Ну а я-то его испытываю. Казалось бы, что может быть человечнее ясного видения справедливости или ясного ощущения невинной любви? Это и есть граница. Именно такого рода вещи я называю актами. В них завязывается история, потому что при этом может случиться <...> так, что у мальчика действительно возникнет комплекс Эдипа. Т.е. в нем разовьется метафора отца и <...> соответствующие чувства - любовь и ненависть к отцу или матери и т.д.
Завязалась история, потому что из опыта таких актов выступают
фигуры универсального опыта сознания, который проделывался другими людьми в данной культуре или вообще в истории человечества. И через них что-то уже начинает длиться. Не мальчик впервые выдумывает ненависть к матери, а ненависть выводима из структурных элементов са-
312 Тема 12. Психология мотивации
м ого этого акта, который завязал историю. Какими-то актами мы всегда завязываем ту или иную историю. И в них всегда присутствует то, что я назову «неразрешенным сознанием», несущим некое бремя и муку страдания. Сознанием, которое на границе, потому что оно выталкивается эмпирическим миром. <...> Такие неуместные ситуации как раз и переживаются как возможные невозможности. Когда мир, даруемый мне поцелуем, я воспринимаю как мою невозможную возможность. Т.е. другого человека воспринимаю как возможную невозможность... самого себя. Это же естественная часть моего существа в полноте меня самого - и невозможно! Повторяю, здесь важны оба слова: и возможное, и невозможность.
В тех местах, в которых мы родились случайно, а потом совершили акты и завязали историю, мы очень часто, проходя путь, приходим к таким метафизическим невозможностям. В детстве они случаются непроизвольно, как бы сами собой, а на уровне взрослого опыта с той же структурой повторяются в наших социальных, гражданских и иных взаимоотношениях. Когда мы сталкиваемся с ситуациями, которые неразрешимы просто в силу того, что человек А в месте В совершил действие С, а другой человек в каком-то другом месте совершил еще действие, и они сцепились таким образом, будто каждый «встал не с той ноги». <...> С одной стороны, простейшее психологическое переживание ребенка <...>, а с другой стороны, скажем, интеллектуально изощренные переживания, характерные, в частности, для великих австрийцев - писателя Роберта Му-зиля и философа Людвига Витгенштейна, не говоря уже о Фрейде. Переживания по поводу того, что все сцепилось в XX веке особым образом и, что ни делай, все обернется не так, как хочешь. Отсюда, кстати, у Музиля и появляется его роман-утопия о «человеке без свойств», который не имеет завязок или должен устранить их в себе, поскольку любое свойство -хорошее или плохое - так сцеплены друг с другом, что вся ситуация <...> превращается в хаос и абсурд. И его сознание, которое это видит, есть граничное сознание. <...> Ясное сознание, с которым ты стоишь перед этим сцеплением, оно и есть ядро и начало мысли. <...>
Я пытался пояснить смысл человеческого состояния перед лицом метафизических невозможностей, которые открываются нашему взору в ситуациях особого сцепления <...> обстоятельств. Проследить их во всех деталях мы не можем, но имеем ясное сознание того, что попали в какое-то непроходимое место. <...>
Эти ситуации я и называю «делаю, что противно, и не делаю то, что хочу». <...> Представьте себе Сократа, считавшего, что в силу его связей с людьми он должен просвещать их. У просвещения <...> (или обучения) есть, как известно, свои правила, <...> которые мы выполняем. И Сократ, естественно, тоже выполнял их, понимая, что образ учителя вообще-то противен, и учить кого-либо бесполезно, если человек сам не стремится к этому, исходя из собственного опыта. <...> Нет ничего хуже, когда тебя
Мамардашвили М.К. [Об искусстве осмысления апории] 313
в тискивают в образ учителя и ты из него уже не имеешь права вырваться. <...> Сократ понимал, что с философской точки зрения вообще не существует дела как <...> налаженного механизма, которым человек мог бы служить, проявляя тем самым свои качества, <.„>, мышление, <...> героизм и т.д. И тем не менее, <...> когда пошел на смерть, он <...> разорвал цепь человеческой солидарности и правил, посредством которых нужно достигать благородных целей... Ну, скажем, необходимо было бы где-то помолчать, <...> или же согласиться на изгнание. Ведь греки готовы были дать своему философу убежать, они вообще-то не очень серьезно собирались его убивать: приговор был скорее ритуальным жестом. <...> Сократ же почувствовал свою ответственность перед чем-то, что полностью освобождало его от участия в человеческих делах. Он считал, что малейшая неправдивость разрушает ту правду, ради которой он жил, во-первых, а во-вторых, для него важнее было быть в точке один на один со смертью (или с Богом), потому что только в этой точке можно знать нечто, что без этого и не в этой точке никогда не узнаешь.
И то же самое можно сказать о жизни Христа. Если вы обратите внимание на <...> то, как реально выглядела ситуация в Израиле того времени, вы поймете, что от идейного вождя, от Учителя ожидалось участие в <...> делах его народа, в частности в борьбе с римским гнетом. Но, как и Сократ, Христос выпал из точки дела и вошел в другую точку (назовем ее сократической). Хотя часть правды была, несомненно, и у тех людей, которые ожидали от него спасения от римского владычества. Но <...> он продолжал иметь то сознание, ответственное только перед лицом Бога, для которого проблемы израильского государства и войны с Римом не существовали. Перед лицом Бога у человека другие проблемы, нежели те, которые разрешаются в точке национального интереса1. <...>
Я тоже мог бы оказаться в Чернобыле и сделать такое, от чего мне было бы противно. Но <...> мысль есть невозможность отказаться от сознания. <...> И я не презираю людей, совершивших в Чернобыле действия под видом героизма. <...> В публичной, гражданской жизни я готов поступать согласно нравам и обычаям той страны, в которой я живу. Но я не могу отказаться от сознания <...> того, что я вижу. А вижу я в таком случае, как выражался Борхес, тайну пути порядка. Это тайные сцепления того, как все выступает передо мной. Это как бы ослепительное человеческое прозрение, что все есть часть многосоставной гармонии. <...>
Быть способным на мысль - значит быть способным на жестокость, способным сказать самому себе: это так, как бы мне ни хотелось бы. <...>
1 Поэтому есть и такая интерпретация поступка Иуды: он совершает свое преступление отнюдь не за 30 сребреников, <...> а из идейных соображений. Его можно назвать «прото-идейным преступником», т.е. архетипом всех последующих идейных преступников. Он спасает дело Христа от Христа. Заботится о бедных, а этот безумец явно делает что-то другое. Христос проходил свой путь, а Иуда спасал дело.
314 Тема 12. Психология мотивации
С кажем, в эсхиловской драме Орест, мстя за смерть своего отца, убивает мать. Но он совершает убийство с сознанием, которое отличается от этого действия. Ведь он слышит ее голос, голос материнской правды. Но героем его делает не месть, а то, что он не лишается сознания. Он не совершает этого акта из чувства мести или ненависти к матери. Наоборот, он слышит ее голос, он сын и не должен убивать - по смыслу это должно свершиться. Должно быть наказание за преступление, совершенное матерью, и наказание руками сына. И руки его действуют. Он готов отвечать за это. Нести ответственность. Т.е. он готов к тому, чтобы в его голове велся диалог между различными и несовместимыми правдами. Это апория. Он продействовал в апории. Потому что, по-своему защищая свою правду и убивая мать, прав и он. <...>