Для античного героя голос земли, <...> архаических сил имеет какую-то свою правду, а голос полиса, гражданственности (или государственности) имеет свою, другую правду. И мыслящее сознание должно держать их как части одного сцепления. Это трудно, конечно. Эти «тайные пути порядка», по поводу которых прекрасный русский поэт Ходасевич выразился так:
Простой душе невыносим
Дар тайнослышанья тяжелый1. <...>
Простой душе - невыносимо. <...> Она будет кого-то ненавидеть, кого-то обвинять, всегда других, конечно, никогда саму себя. И, главное, простая душа не будет видеть. Поскольку ситуация, когда я делаю то, что противно, и не делаю того, что хочу, складывается так, что мы в ней запутываемся. <...> Поскольку то, что хочу, может быть, вообще опасно для окружающих. <...> Я могу держать эту мысль. А сможет ли другой? Я могу быть свободным, а не опасна ли будет моя свобода для соседа, с которым я нахожусь в человеческой связи, поступая так, как диктует мне ясное сознание? <...>
Сознание апории, <„.> или <.„> стояния перед лицом невозможностей, начинается с <...> вопроса: «Но при чем тут я?» Если все так сцепилось, при чем тут я? <...> Помните, <.„> какой смысл тогда переживать, если я умру? Смысл пока мы видим только один: если я есть с теми чувствами и мыслями, которые содержатся в этом ясном сознании, то, может быть, будет другое. Т.е. изменится мир, и если другое наступит, то я бессмертен в том смысле, что я везде буду там, где будет другое, если здесь я прошел свой путь и впал в эти мысли и чувства. <.„> В таком сознании содержится и сознание того, что это именно я мешаю другому миру своим телом. <...> Потому что оно участвовало вместе с другими, чтобы все это неразрывным образом сцепилось. И тем не менее хорош я или плох, но что-то спонтанно порождается во мне самим фактом моего существования, которое может осознаваться как помеха, и тогда...
Х одасевич В. Стихотворения. Л., 1989. С. 131.
Мамардашвили MX. [Об искусстве осмысления апории] 315
м ожно не бояться смерти. Когда мы не боимся смерти, тогда мы и оказываемся в точке, где начинается мысль. <...>
Но обратите внимание, когда есть это сознание, что я в полной невинности и чистоте своих помыслов и чувств, не совершив ничего плохого, хочу общаться с другими людьми, воссоединиться с ними, именно в этом я отрицаем миром. И эта ситуация разрешается подчас самоубийством. <...> Человек как бы актом самоубийства показывает самого себя: вот что вы не оценили и потеряли, а я вам покажу, каков я. <...> Так же как мы можем наказывать других своей святостью или <...> бедностью. Есть такие парадоксы в нашей топографии душевной жизни. Если вы помните, в одной из песен Высоцкого даже ангелы поют злыми голосами. Этот злой голос как бы наказывает мир за то, что тот его не понял. <...>
Когда мы находимся в этом смертном моменте, мы перед лицом. Тогда мы видим себя. Это единственная ситуация, в которой мы лицом к лицу, а не в отражениях зеркала. <...> Точнее, видимо, было бы сказать: «Смерть показала мне лицо». Ведь оно может быть и без черт; например, в одном из фильмов Бергмана лицо смерти представлено циферблатом без стрелок. Очень наглядный символ того, что смерть в данном случае обозначает простой факт отсутствия времени. И в этом интенсивном переживании взято все. Ибо какая разница: если все равно должен кончиться, а все окружающее меня не кончится, то есть ли разница, умру я сегодня или завтра (или через десять лет)? Имея в виду лицо, мы должны помнить одну простую вещь — не существует изображения лица. Обратите на это внимание и подумайте: можно ли изобразить лицо? Просто лицо человека. Лицо изобразить нельзя, оно есть нечто существующее, есть то, что мы увидели. Я утверждаю, что названное мною «сцеплением» (или судьбой), когда оно освещено смертью, есть не изображение, а лицо. То, что само себя изображает таким вот образом. Оно - выразилось. Все остальные элементы являются изобразительными, а само лицо не есть изображение. Лицо есть лицо. Оно само себя выражает, или изображает. Впервые увидев себя, я вижу лицо, а не изображение. <...> Мы ведь в зеркале себя не видим, а видим себя, смотрящего в зеркало. И <...> в наших идеологических представлениях, <...> частях сознания мы не видим себя вовсе. Мы видим кого-то, имеющего о себе такие-то представления и так на себя смотрящего. Это не мы сами. <...>
Символ смерти потому является начальным толчком работы мысли, что видение реальности является оборотной стороной видения и понимания смерти. В нашем жизненном, бытовом мышлении смерть ведь для нас всегда что-то далекое. <...> Вот завтра, причем в неопределенном завтра, я буду хорошим. А если в промежутке случится смерть, тогда она, конечно, бессмысленна. <...> А если наоборот, если символ смерти означает превращение далекого в близкое, то взгляд смерти, который видит конечность, входит в саму жизнь. Внутрь ее, потому что это самое
316 Тема 12. Психология мотивации
б лизкое. Ведь наше мышление есть просто приближающий взгляд, подобный телескопу. Оно приближает большое, лишь кажущееся маленьким. Обычно какая-то деталь кажется маленькой, а на самом деле это что-то громадное и близкое. Ну, скажем, фраза, написанная на плакате в Чернобыле: «Чернобыль - место героизма». Можно пожать плечами, но в действительности это самое близкое, лежащее в существе нас самих, если мы об этом мыслим. Мысль есть наша способность приблизить, сделать близким нечто далекое. <...>
Мысль есть состояние, в котором мы находимся и можем пребывать, концентрируя условия того, что мы находимся в этом состоянии в противовес всем силам природы и потому естественной необходимости или тому, что я называл сцеплением. Подобно обрушившейся на вас волне. <...>
И вот после того, как я расстался с вами в прошлый раз, <...> я случайно посмотрел фильм «Остановился поезд», сделанный по сценарию Миндадзе Абдрашитовым1. Этот фильм является <...> одной из самых простых и ярких иллюстраций того, о чем я вам говорил. Если вы его видели, то помните, что следователь расследует случай железнодорожной катастрофы. <...> Он как раз попал в сферу мысли и стоит перед волной, а волна составлена очень страшно. Почему страшно? Да потому, что она соприродна ему самому.
Посмотрите на ситуацию в фильме. Там изображены существа, которые борьбой за выживание сбиты в коллективный организм, <.„> подобный колонии полипов <...>, взаимно паразитирующих. Они все связаны <...> тем, что я назвал бы удавкой человечности. И при этом все время звучит одно слово - «понимаешь». Все друг к другу обращаются с этим словом. И даже если вслух его не произносят, то все ситуации таковы, что так и слышишь: «Ну, ты же понимаешь, что он не герой, но ведь все — хорошие люди». Т.е. какое имеет значение, герой или не герой, если путем обмана его вдова может получить квартиру...
Ведь что случилось: один работник по человеческим причинам выпил и не вышел на работу, поэтому некто вместо него, не имея на это права, подписал постановление техосмотра о готовности локомотива. Второй, в силу сложившихся обычаев и того, что ничего нельзя выполнить по инструкции, поскольку они нежизненны, <...> выпустил локомотив с испорченным спидометром. Стрелочник заложил вместо двух колодок, полагающихся по инструкции, одну колодку. Т.е. во множестве точек
1 СССР, «Мосфильм», 1982, цв., 96 мин. Автор сценария: Александр Миндадзе. Режиссер-постановщик: Вадим Абдрашитов. В ролях: Олег Борисов, Анатолий Солоницын, Михаил Глузский, Нина Русланова и др. Публицистическая драма. «В результате аварии пассажирского поезда гибнет машинист. Приехавший для расследований обстоятельств случившегося следователь убеждается в том, что этот случай - закономерность в цепи служебной недобросовестности на всех уровнях организационной структуры железнодорожного управления. Прокат - 6.2 млн. зрителей.» (nashekino.ru).
Мамардашвили MX, [Об искусстве осмысления апории) 317
п роизошли понятные и человечески обыденные действия, а сцепление их таково, что человек, который совсем не герой и не собирался быть им, оказывается внутри образа героя, «жертвуя» своей жизнью, чтобы спасти пассажиров. <...> И нельзя это назвать даже злом или добром. Попробуйте назовите это злом, когда человек отправил локомотив в неисправном виде. Я обращаю ваше внимание на сам способ описания, т.е. на мысль как на инструмент нашей ориентации в реальности, жизни в ней. Можно назвать это злом? Нет. Добром? Нет. Перед нами что-то смутное и в общем отвратительное, чему нет названия. <...> Но как в действительности все происходило, неизвестно. <...>
И неизвестно то состояние, которое мы пытаемся как-то определить, почувствовать, определить как мысль и понять, что такое ум. Мы-то теперь понимаем, что есть и может быть <...> не являющееся формальным определением, а <...> некоторой базой для нашей собственной прикидки на самих себе, чтобы в себе понять, что такое ум. И на основе этого сказать, что ум - это некое полное и абсолютное уважение к тому, что ты видишь. <...> Не оставляющее никакого места для вольных интерпретаций. <...>
Только в этом смысле гений и злодейство несовместимы. Не мо-ралистически, <...> а просто гений, т.е. человек мысли, <...> не может мыслить так, чтобы в мысли содержалось еще что-нибудь другое, исключенное абсолютным уважением к тому, что перед тобой. Следовательно, мысль не идеология. <...> Идеология есть нечто, что мы принимаем всегда по внемысленным причинам и интересам, <...> а о мысли не может возникнуть вопроса: принимать или не принимать.
Когда я мысль отличаю от идеологии, я мыслью называю что-то, чему невозможно дать позитивный предмет. <...> Поскольку мыслью является что? Сосредоточение, концентрация условий того, что ты можешь пребывать в этом состоянии. Что ты потом увидишь, это будут те или иные мысли, а сама мысль есть вот это. <...> В мысли нет никакого конкретного содержания. Точно так же, как нет такого содержания у совести. Совесть - это какой-то ясный для нас голос, но который заранее не имеет никаких критериев, никаких предметных признаков, по которым мы могли бы определять, <...> что является совестливым поступком, а что не является. <...>
<...> Мыслить - означает быть подвешенным в беспредметном состоянии и быть способным ждать. Все, что мы делаем, преходяще и гнило, - помните, в Екклезиасте «Все суета сует». Но с одной интересной оговоркой: <...> все вещи в труде. Тогда как сделанное - <...> преходяще и суета, а состояние видения действительности есть состояние способности ждать, не вносить в него <...> никаких возгласов и восклицаний, <...> что англичане называют acting out, т.е. разрешением посредством разыгрывания, или компенсацией. Скажем, мысль как компенсация чего-то, <...> способ показать самого себя, <...> сублимация. Короче говоря, ничего скорого,
318
а только то, что в труде создается. <...> При этом очень важно понимать <...> состав того, что называется актом пребывания в мысли - некое терпение, труд, способность соседства. Скажем, видеть беду, нищету, глупость и быть способным удерживать это в своей душе так, чтобы это не входило искажением в мысль. Поскольку иначе, реагируя на беду, можно свое мышление построить как способ компенсации этой беды. И тогда человек в своих актах мышления будет все время нуждаться в том, чтобы бедняки или несчастные были. Если отнять у него несчастных и бедных, у него отнимется смысл существования1. <...>
Душу, которая способна к этому держанию времени, мысли, нашего следователя <...> я бы назвал классической душой. <...> Но здесь есть уже и <...> идеологическая вариация. Скажем, можно превратить себя в мыслящего идола, <...> и пытаться перестроить весь мир. <„.> Как бы подложить под мир <.„> рациональную конструкцию, которая именно <...> твоими умными силами выдумана. В свое время, в частности, Симона де Бовуар осознавала себя и друга своей жизни Сартра примерно так, что их мышление и есть нечто такое, к чему должен обратиться весь мир за поучением, как жить. По меньшей мере это весьма симптоматично как раз в том плане, что такого рода высказывания для другого, кто мыслит, и являются теми впечатлениями, которые нужно продумать до конца. <...> Т.е. <...> увидеть странность этого высказывания и <...> расшифровать: что на самом деле этим сказано2. <...>
Только на пределе рождается мысль и извлекаются смыслы. Скажем, тот же следователь из <...> фильма «Остановился поезд» - это человек, который пытался стоять на пределе, границе. Для стоящего на ней время отсутствует, перед ним только лицо смерти. <...> И если он совершит <...> акт, диктуемый мыслью <...> это <...> останется. <...> Т.е. только тот, кто движется в неведомом и в незнаемом, где он получил уникальный опыт, который принадлежит только ему и только он может извлечь из него смысл, распутать его. <...> Как собственное незнание, которого нет ни у кого другого. Подобно тому, как мы все должны иметь свою тень. <...>
Русский философ Шестов говорил, что есть две вещи, которые всегда только личные: это смерть (умираешь только ты сам, за тебя никто
1 Кстати, у русских нередко именно поэтому должен быть еврей, я бы назвал его «любимым евреем», а у революционеров обязательно должен быть «бедный пролетариат», хотя они не видят, что современные рабочие живут хорошо. Почему? Не по психологичес ким причинам, а потому, что акт мысли революционера приводится в движение только как сублимация и компенсация «бедности». Если не будет бедного пролетариата, то не будет и меня, зачем же я тогда вообще мыслю, зачем строю теорию?
2 Или другой пример. Одна из деятельниц «красных бригад», Майнхоф, высказалась как-то не менее странно. Свой терроризм она объясняла таким образом: буржуазное общество - это фашистское общество, и нужно нашими акциями актуализировать потен циальный фашизм буржуазного общества, тогда все увидят это и придут к нам за поуче нием, как жить <„.>.
Мамардашвили М.К. [Об искусстве осмысления апории] 319
н е умирает) и - вторая вещь - понимание; <...> акт понимания - абсолютно личный. И я бы добавил к этому еще третью вещь - тень, имея в виду под ней собственное незнание, личную утемненностъ> которая должна как-то разрешиться. И это вообще закон мысли. <...> И поэтому для нас важен опыт Достоевского, описавшего действительных бесов, поскольку он следовал при этом, по его словам, <...> реализму собственной души; эксплицировал действительный смысл и <...> облик реальности, существующей в виде побуждений прежде всего в нем самом. Т.е. делал это с сознанием, что бесы - это я, и останавливал в себе бесовскую возможность души, которая без такой проделанной работы выплескивается в других людях, <...> если ты в себе ее не остановил. Ведь в каких-то точках должны прерываться акты рождения бесов. Доступная точка - это прервать их в самом себе. <...>
Я снова возвращаю вас к <...> чистой мысли. <...> «Чистое» есть нечто, на что человек явно не способен, поэтому - существуют символы. Только сопрягаясь с ними, мы можем давать в себе рождаться определенным состояниям, которые естественным путем в нас не могли бы родиться. <...> Например, способен ли человек в своей жизни на поступок, происходящий из чистого добра? Когда нет никакой задней мысли о выгоде. Так же как <...> чистая жертвенность, очищенная от неминуемых движений человеческой психики, <...> желаний и т.д. Я вам приведу пример библейского описания жертвы: герой по приказу Господа жертвует своим сыном. Он настолько верит в Бога и настолько чиста эта вера, что он дает сына на заклание и должен убить его сам. Но своей верой он спасает его, потому что, когда он уже занес меч над головой сына, рука Всевышнего остановила его. Это описывается как совершаемое человеком, но возможно ли это в действительности? Мог ли человек, совершая этот акт, не иметь в голове мысль о том, что все это делается не по-настоящему? И в последнюю секунду все-таки что-то не случится - Бог вмешается. Здесь, конечно же, описывается некий символический акт, в пространстве соотнесенности с которым я, как эмпирический человек, буду порождать в себе состояния, которых не было бы без символа. Т.е. того, что называется чистыми объектами: <...> мыслью, <...> верой - это некие конструктивные машины, порождающие нечто вопреки действиям сил природы. Ведь естественно быть эгоистом, думать прежде всего о себе, <...> стремиться к выгоде и т.д. А те состояния, которые мы считаем человеческими, рождаются в лоне <...> созданных символов. <...> Человек эмпирически не способен на это, но делает, находясь в лоне символа чистой мысли или <...> добра и т.д.
Ну, а теперь немножко расслабимся. <...> Я возьму простой пример из Пруста. <...> Ревнивый герой романа «В поисках утраченного времени» <...> Сван, подозревая свою возлюбленную, бывшую куртизанку, <...> спрашивает, боясь одновременно оскорбить ее, была ли у нее когда-нибудь любовь с женщиной. Т.е. он не просто ревнует ее к мужчинам, но и к женщи-
320