Материал: Islamskaya_mysl
506 |
IV. ФИЛОСОФИЯ |
Таким образом, наше намерение уже всегда проявляет себя в некоем действии (и стыдимся мы именно его — например, некоторых мыслей, чувств, реплик, которые мы вспоминаем), даже если и некорректно, как было показано выше, говорить об «акте намерения». Уместно указать не- сколько способов говорения о намерении. Имеется как акт непосредствен-
ного выражения намерения — «Я собираюсь», «Я буду делать», «Я наме-
рен» и т. д., так и акт, выражающий намерение, т. е. акт, которому вполне осмысленно приписывать какое-то определенное (сопровождающее его) намерение. Строго говоря, любое произвольное (проистекающее из воле- ния) действие сопровождается некоторым намерением, хотя в конкретной ситуации мы не всегда способны более-менее достоверно приписать дей- ствию какое-то определенное намерение. Тем не менее мы все еще можем (разумеется, при этом мы можем ошибаться) осмысленно различать наме- ренные и ненамеренные «акты» (например, случайное падение на сколь- зком льду не является «намеренным актом», т. е. не является актом вовсе), хотя и допускать «градуальность» перехода между ними.
Итак, согласно Витгенштейну, намерение — часть языковой игры, раз- ворачивающейся в контексте конкретной практики (в действительности всегда социальной, даже если практикуют ее в одиночестве). Намерение возникает там, где имеются хотя бы двое (другой может фактически не присутствовать, однако принципиально предполагаться). Так, для того чтобы высказать намерение сыграть в шахматы (пример Витгенштейна), я должен знать правила этой игры, допускать существование противника, сформулировать свое желание на родном мне языке и в подходящем кон- тексте. Намерение, словами австро-британского философа, «вплетено» в социальную ткань (институты, конвенции, традиции).
Длярелигиозно-правовойиэтическоймыслиисламавсегдабылоясно, что определение цели или намерения человека — неотъемлемый элемент выявления смысла его поступка (в том числе речевого акта). Однако дан- ный принцип не всегда последовательно воплощался на практике: в ре- альном судебном разбирательстве порой не представляется возможным четко установить намерение индивида, хотя сама намеренность акта и его негативные последствия оказываются очевидными. И все же процедура установления намерения является важной составляющей акта вменения вины и ответственности. Поскольку же исламская цивилизация была ци- вилизацией права par excellence (вспомним рассуждения М. А. ал-Джаби- ри о «фикховом разуме»), мусульманские правоведы всегда уделяли осо- бое внимание категории намерения.
Сама ориентация на намерение могла носить менее или более фор- мальный характер. Так, по мнению большинства мусульманских право-
В. И. ВОВЧЕНКО ВИТГЕНШТЕЙН И ИСЛАМСКАЯ ЭТИКА |
507 |
ведов, развод можно считать состоявшимся, если муж даст обещание раз- вестись с женой в случае совершения ею определенного действия, а жена совершит данное действие, однако такой выдающийся факих и богослов, как Ибн Таймийя (1263–1328), полагал иначе4. На его взгляд, намерение не извлекается непосредственно из словесной формулы мужа, а требует анализа всего контекста. Этот анализ показывает, что муж, произнося со- ответствующее обещание, вероятнее всего, не имел намерения действи- тельно развестись с женой, скорее, его намерением было напугать жену и тем самым предотвратить определенное ее поведение. В таком случае, если жена все-таки совершит неправильный (по оценке мужа) поступок, то мужу требуется повторно подтвердить свое намерение развестись вви- ду вновь открывшихся обстоятельств.
Области исламской этики и исламского права частично пересекаются, но не совпадают (так, существует ряд деяний, которые не рассматривают- сяврамкахфикха, однаковполнеподлежатэтическойоценке). Помнению А. В. Смирнова, теория и архитектоника исламской этики, развивавшей- ся всеми основными школами арабо-мусульманской философии, задают- ся связностью двух категорий — намерения и действия. Исламская этика предметом своей оценки всегда делает связь намерения-поступка как еди- ного смыслового целого. Фикх, в свою очередь, может воздерживаться в случае необходимости от явного рассмотрения намерения, хотя и тяготеет к включению данной процедуры в процесс юридической оценки.
Витгенштейн показывает, что категория намерения охватывает целое семейство случаев: желание, мотив, склонность, природная предрасполо- женность, стремлениеит. д. Несуществуетодного-единственногоспособа говорить о намерении, хотя некоторые «философские» трактовки намере- ния можно счесть однозначно нерелевантными, поскольку они опираются на неадекватный анализ «глубинной грамматики» практик, связанных с обсуждением намерения. Отсутствие единственного способа говорить о намерении не исключает наличия семейного сходства между различны- ми способами. Стоит отметить, что и в исламской религиозно-правовой и этической литературе не содержится какой-либо эксплицитной общей те- ории намерения, однако сама эта категория находится в центре этико-пра- вовой оценки. Призыв проявлять внимание к намерению означает не зада- ние строить общую теорию, а обращаться к каждому конкретному случаю намеренного действия. Каждое подобное обращение уточняет не только само намерение, но и то, что под намерением понимается.
4 См.: Rahman Mustafa A. Ibn Taymiyyah & Wittgenstein on Language // The Muslim World. 2018. 108 (3). P. 465–491.
508 |
IV. ФИЛОСОФИЯ |
Отказ исламской мысли от субстанциального различения телесного и духовного позволил избежать в ходе развития традиции возникновения философской психологии наподобие картезианской. Это, в свою очередь, уберегло исламскую религиозную антропологию и этику от отождествле- ния пары «намерение-действие» с оппозицией «внутреннего-внешнего», где «внутреннее» и «внешнее» обозначают самостоятельные, незави- симые области реальности. Этическая мысль ислама, как подчеркивает А. В. Смирнов, неявляетсяниэтикойсредств, ниэтикойцелей, но«этикой целей-и-средств», «этикой намерений-и-действий».
Содержательноеценностноенаполнениесмысловаяструктуранамере- ние-действие получает из Корана и Сунны, т. е. из основных религиозных источников, и «соизмерения» (║ийāс) «других случаев» (не упомянутых напрямую в Коране и сборниках достоверных хадисов) с основными ре- лигиозными источниками. Нас здесь не интересует содержательный ана- лизисламскойэтики— насинтересуетупомянутыйвышекатегориальный аппарат исламской этики. При этом мы вовсе не отрицаем, что акцент на непосредственной связи намерения и действия присутствует также в са- мом Коране и хадисной литературе. Тем не менее данный акцент вполне может быть исследован вне апелляции к вероучительным текстам. На наш взгляд, прояснить характер данной связи поможет такой витгенштейнов- ский концепт, как «внутренние отношения».
Дело не просто в том, что между намерением и действием не суще- ствует временно́го промежутка, не просто в том, что намерение сразу переходит в некое действие (т. е. имеет некое выражение), а действие не существует без намерения. Словом, дело не просто в их темпоральной «равноизначальности», но, скорее, в «грамматической», логико-смысло- вой связи между ними. Сама темпоральность определена связью между намерением и действием и не задается внешним образом. Когда мы гово- рим, что намерение переходит в действие сразу, то имеем в виду не сле- дующее мгновение (например, секунду) с точки зрения внешних «объек- тивных» хронологических структур. Например, твердо сформированное намерение«уехатьзавтра» переходитвдействиесразужевтотмомент, который охватывается намерением.
Конечно, человекможетреализовать намерениевтом, что сразуже(до наступления завтрашнего дня) начнет собирать вещи, — таковым будет первый этап реализации намерения. Однако в случае отсутствия подоб- ных действий (допустим, человек путешествует налегке) нельзя сказать, что намерение и действие «разнесены» во времени и потому «непосред- ственная связь» между ними якобы нарушается. Если человек не отказал- ся от намерения до завтрашнего дня, то оно в любом случае проявит себя
В. И. ВОВЧЕНКО ВИТГЕНШТЕЙН И ИСЛАМСКАЯ ЭТИКА |
509 |
практически, деятельно, пусть эта деятельность и не будет в буквальном смысле «исполнением данного намерения» (вплоть до завтрашнего дня, когда человек действительно уедет/попытается уехать). Индикаторы в рамках контекста взаимодействия, например, изменившееся отношение к другим именно в связи с предполагаемым отъездом, позволяют выявить практический аспект намерения.
Иными словами, если намерение действительно имеет место — было сформировано, анетолькосформулировано, — тооноссамогоначалаори- ентирует индивида в общем для всех«социальном» пространстве. И сдви- ги в его практическом ориентировании, обусловленные возникновением намерения, принципиально (т. е. в теории) могут быть распознаны други- ми. Связь между намерением и действием не нарушается никогда. Строго говоря, онаненарушаетсянивслучаевозникновения«объективных» пре- град для завершения действия (в данной ситуации не нарушается связь, а происходит ровно то, что происходит, а именно — реализации действия нечто препятствует), ни в случае «субъективных» преград для завершения действий (в данной ситуации аналогичным образом не нарушается связь: скорее, частноенамерениепроходитилизаменяетсядругим). «Объектив- ная» преграда не имеет вообще никакого отношения к нарушению связи между действием и намерением, тогда как «субъективная» преграда — лишь иное обозначение для замены одного намерения-и-действия другим. Ни первый, ни второй случай не будет корректным интерпретировать в качестве нарушения связи — последнее было бы, если бы могло быть, совершенно иным событием.
Намерение и действие соединены на уровне внутренних отношений, илюбаяпопыткаотделитьодноотдругогообреченананеудачу. Проясним понятие внутренних отношений: «Самое общее определение: отношение между объектами или между концептами внутреннее, если невозможно, чтобы между данными объектами данное отношение не поддержива- лось»5. Необособляемость намерения от поступка заставляет критически отнестись к любому рассуждению о намерении как причине или основа- нии поступка. Само намерение может быть выделено из действия только ретроспективно и в рамках конкретных языковых игр, связанных с вмене- нием вины и ответственности.
Подход Людвига Витгенштейна к намерению и действию может быть полезен при разработке исламской этической теории именно потому, что не предлагает никакой особой теории (например, обремененной аристоте-
5 См.: Родин К. А. Л. Витгенштейн о внутренних и внешних отношениях: рецен- зия на книгу Якуба Маша // Вестник Томского Государственного Университета. Фи- лософия. Социология. Политология. 2016. 4 (36). С. 411.
510 |
IV. ФИЛОСОФИЯ |
левским наследием), что позволяет не вносить в ее категориальный ап- парат какого-либо чуждого содержания. Собственно, подход Витгенштей- на замечательно выражается следующей максимой: не думай, а смотри! Именно внимательное «смотрение», а не произвольные дедукции, позво- ляет решить головоломку, устранив философскую проблему. Наблюде- ние за контекстом словоупотребления и деятельностью, связанной с этим словоупотреблением, минимальные «онтологические обязательства», от- сутствие серьезной метафизической нагруженности, анализ «глубинной грамматики» практик, сопряженных с разговором о намерении, — все это позволяет уточнить категориальный аппарат исламской этики. Более того, это позволяет представить его принципиальную непроблематичность с точки зрения подхода, который никоим образом генетически не зависит от авторов, работающих в русле арабо-мусульманской философии. Разу- меется, это не решает внутренних проблем исламской этики (например, проблему соотношения человеческого деятеля и божественного Деятеля, проблему соизмеримости правовых и этических систем оценки), как и не задает какого-либо нормативного содержания, однако позволяет в значи- тельной степени оправдать «ситуативность», прагматизм и «неабсолют- ность» этической оценки в рамках исламской мысли.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
Витгенштейн, Л. Zettel. Заметки. М.: Ад Маргинем Пресс, 2020. Витгенштейн, Л. Философские исследования // Витгенштейн Л. Фи-
лософские работы. Ч. I. М.: Гнозис, 1994.
Родин, К. А. Л. Витгенштейн о внутренних и внешних отношениях: ре- цензия на книгу Якуба Маша // Вестник Томского Государственного Уни- верситета. Философия. Социология. Политология. 2016. 4 (36). С. 410–415.
Смирнов, А. В. Мусульманская этика как система // Этическая мысль.
Вып. 6. М.: ИФ РАН, 2005. С. 51–75.
Rahman Mustafa, A. Ibn Taymiyyah & Wittgenstein on Language // The Muslim World. 2018. 108 (3). Р. 465–491.