Материал: Islamskaya_mysl
Х. ХАНАФИ НАША ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ ПОЗИЦИЯ |
521 |
числах и природе. Вот мы и ставим бездумно Ибн Рушда в один ряд с [западными] философами, а Ибн Халду̱ на̄ объявляем «коллегой» других историографов.
Но не то же ли самое мы сотворили с западным наследием? Изучая западную философию, мы неизменно отрываем ее от ее же корней и со- зерцаем [литературные] звезды Декарта и Канта, Гегеля и Маркса, Ницше и Гуссерля, Сартра, Мерло-Понти и Хайдеггера, любуемся ими и судим их по своему вкусу — этическому, политическому, социальному и интел- лектуальному, — т. е. в соответствии с нашими древними традициями. Однако, как только число школ [наших западников] умножилось, мы рас- терялись: оказалось, один [европейский идол] — закоренелый идеалист, другой — реалист, третий — рационалист, а четвертый — и вовсе эмпи- рик; консерваторамвродебыположенодержатьсяидеализма, апрогресси- стам— реализма… Мыпринялисьспоритьдругсдругом, такинезаметив важной детали: предмет нашего спора лишь по форме относится к запад- ной [культуре], но в самой своей сущности он отражает нашу цивилиза- ционную позицию. [Наш] идеализм — законный наследник традициона- лизма и фидеизма, тогда как реализм — естественное следствие развития идеалистической религии, способное защитить сегодня и человеческую жизнь, и интересы народа.
И в самом деле, западные [философские] школы — плод собственно европейской среды. Более того, сама идея школьности — результат осво- бождения европейской мысли от оков средневекового церковного догма- тизма. Возрождение сорвало все теоретические покровы с древнего на- следия [Греции, Рима и Византии], вернее, отвергло понимание наследия как источника знания, взращивающего, в свою очередь, и разум, и при- роду. Нет, [по мнению философов европейского Возрождения], разум и откровение едины, как едины и природа с религией10. В XVII в. [Евро- па] попыталась отыскать новую систему [мысли], способную занять ме- сто древнего наследия и по-новому объясняющую мир, Бога, природу и человека, — и зародился рационализм, подаривший жизнь критическому идеализму с его теоретическим приматом ratio. О познавательных правах чувств заявил и эмпиризм, выведший из своих недр позитивизм, сражав- шийся как с кантовской статикой, так и гегельянской динамикой. В кон- це концов появились гуманистические концепции витализма и экзистен- циализма, провозгласившие победу человека над разумом и природой и объявившие математику и естественнонаучные дисциплины частью гума-
10 См. наш анализ понятий «откровение разума» и «естественная религия», приве- денный в книге «Лессинг: воспитание человеческого вида» (Каир, 1977; Бейрут, 1981).
522 |
V. НАСЛЕДИЕ И СОВРЕМЕННОСТЬ |
нитарного знания. Новый Сократ объемлет теперь и Платона, и Аристоте- ля… Диалектика борьбы этих школ между собой наложила особую печать на европейское сознание во всех его идеалистических, материалистиче- ских и виталистских проявлениях (хоть некоторые сегодня и разучились различать эти элементы европейской культуры).
Следовательно, европейское сознание — результат эволюции и твор- ческого усердия, ограниченный христианской диспозицией, церковным институциональным устройством, историческим началом и историческим же концом. Европейский разум знает лишь бесконечные различения, ато- мы, противоречия, выделяемые в рамках одного и того же феномена, —
ипотому любые спекуляции о «примитивном» азиатском или африкан- ском мышлении есть не иное что, как «зеркальное» суждение европейцев о своих [соседях по планете]11. Какое же отношение имеем мы, [арабы], к вышесказанному? Декарт и впрямь попытался обосновать религиозные идеи аргументами разума; что ж, это — наш интеллектуальный проект, разработанный мутакаллимами и арабскими перипатетиками. Замысел кантовского критицизма хорошо был известен нашим правоведам, опол- чившимся против догматизма, агностицизма и скептицизма. Эмпиризм, этот прочный столп новой науки, был построен и нашими мутакаллима- ми, учитывавшими данные чувств в ходе размышления о мире. Гуманизм
ивитализм напоминают нам об опыте суфиев, о проповедуемой послед- ними ценности субъективных экзистенциальных переживаний, таких как мистические «ступени» (мака̣ма̄т̄) и «состояния» (а╝вал̄). Есть ли вообще разница между суфизмом и экзистенциализмом Кьеркегора?.. Я не хочу сказать, что мы — первопроходцы [мировой мысли] или что у нас есть то, чего нет у других, что мы верим в себя и обожествляем предков. Вовсе нет. Я имею в виду следующее: философские школы никогда не возника- ют вне среды своего естественного обитания. Похожие школы, выросшие на разных исторических и культурных ветвях, — плоды похожих типов мышления и близких цивилизационных и психологических позиций, не более того. Как только мы отрываем философию от ее корня, мы тотчас же теряем возможность понять ее и истолковать. Все, что остается в на- шем распоряжении, — сумма сухих, бессильных повлиять на что бы то ни было фактов, о которых студент забывает на следующий же день по- сле сдачи экзамена. Мы отделяем школу от позиции, отрываем знание от его генезиса, различаем разум и процесс его формирования — и потому
11 Логика этого критического пассажа ╞анафӣсвидетельствует о его знакомстве со структурализмом К. Леви-Стросса и постструктурализмом Ж. Делеза и Ф. Гваттари, равно как и с теорией «примитивного мышления», разработанной в нач. ХХ в. фран- цузским этнографом Л. Леви-Брюлем. — Примеч. пер.
Х. ХАНАФИ НАША ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ ПОЗИЦИЯ |
523 |
мы неспособны на создание конструктивной мысли, свидетельствующей о нашей [цивилизационной] позиции. Наша культура представляет собой свалку идей, обрушивающихся на наши головы при первом столкновении с чужим менталитетом или [новым] научным вызовом.
Наша философия была обречена на неудачу еще и потому, что третье измерение цивилизационной позиции — измерение действительности —
ивовсенебралосьнамиврасчет. Мыпривыкливоспроизводитьдревниеи нововременные тексты безо всякой привязки к действительности — и от- далились тем самым как от собственной культуры, так и от современных нам реалий. Быть может, нам нравится прятаться под одеялом традици- онного, но исчерпывающего объяснения всего и вся; быть может, мы не чувствуем проблематичность нашего «сегодня». Наше Я влюблено в Мы, а наше Мы, в свою очередь, без ума от Мира, несовершенного настолько, насколько в нем правят бал бедность и нужда. Но и бедность вполне объ- яснима с точки зрения древнего мудреца, она инкорпорирована в систему унаследованных им верований и доктрин. Удивительно, но нам нет дела до действительности даже в том случае, если ее раздирают межкультур- ные конфликты, политическое насилие; мы не осознаемсвоей связи с про- блемами нового столетия.
Мысль — не товар. Мыслитель — не чиновник. Мысль есть посла- ние, а мыслитель есть человек дела12. Мы привыкли к философам-про- фессорам, живущим за счет мысли; о таковых мы узнаем из книг и из собственного опыта. Но отчего же мы забыли о философах-практиках, занимающих те или иные непримиримые позиции? Многочисленные ав- торы книг, глухие к голосу социального контекста, совершают престу- пление против исследуемых идей, которые будто бы никак не связаны с изложенными в первых главках историческими ситуациями. Быть мо- жет, мы — жертвы интеллектуального застоя, располагающие инфор- мацией, но неспособные к [философскому] деланию. Мы не занимаем- ся наукой, мы не исследуем методы [философствования], мы не знаем даже, каким именно образом эти методы возникли, — и вот, мысобираем вершки, но не корешки, мы получаем результат, не озаботившись пред- шествовавшим его появлению трудом. Реалии отодвигаются на перифе- рию сознания, которое не было научено соответствующими институтами исследовать собственную культуру, науку и философию (как известно, наши [университеты] выпускают одних лишь чиновников, журналистов
ипреподавателей). Наши диссертации отведены под изучение отживших
12 См. наш труд «Послание философии: роль мыслителя в обществах развиваю- щихся стран» («Современные проблемы». Каир, 1976; Бейрут, 1981), а также книгу «Знание — дело» (Рабат, 1983).
524 |
V. НАСЛЕДИЕ И СОВРЕМЕННОСТЬ |
свое персоналий, учений и эпох; в этих трудах есть все, кроме философ- ского творчества, имеющего непосредственное отношение к реальности. Наш студент не пишет философских трудов — он комментирует [чужие] тексты, пребывая в обители невежества, навязанного изнутри [академи- ческой среды] или извне ее. Ни власть, ни великие ее интересы будто и вовсе не нуждаются в творчестве разума, в апологии свободы и от- стаивании общественных интересов. Такой интеллектуальный «аборт» неизменно оборачивается «убийством», особенно в том случае, когда преподаватель и студент осмеливаются расширить горизонт науки. Лю- бое предположение [ученого], не подкрепленное доказательствами [из прошлого], объявляется «атеизмом» или «коммунизмом», а сам смельчак навеки изгоняется из своего дома. Дальнейшая его судьба известна: он эмигрирует и превращается либо в ремесленника, кормящегося своим творчеством, либо в оппозиционера, тайно и явно сражающегося за пра- ва народов. Иные же безумцы возвращаются на родину, чтобы покончить со своей нелегкой жизнью в нищете или тюремной камере…
Словом, игнорирование настоящего — следствие множества причин, одни из которых кроются в преклонении перед собственным наследием, другие— враболепствепередЗападом, атретьи— вактуальномстрадании.
Кризис нашей цивилизационной позиции вполне преодолим. Доста- точно лишь пересмотреть три ее измерения и вернуть равновесие в их внутренние сочетания, сообразовав их с требованиями действительности. А она диктует следующее: сейчас, спустя два века после захлебнувшейся Нахды, мы должны не защищать древнее наследие и не обрушиваться на него с критикой, но развивать его с учетом его же генезиса и исторической эволюции. Наше отношение к Западу также должно перерасти наивный антагонизм любви или вражды: мы обязаны вернуть западное наследие к его истокам, критически переосмыслить легенду о его универсально- сти и заново открыть народам возможность творчества. Вот та действи- тельность, от которой не следует скрываться, культивируя в душах упад- нические настроения, побуждая строить деструктивные планы в тайных обществах, понуждая [интеллектуалов] к эмиграции и политическому противостоянию властям, а религиозные и светские сообщества — к во- оруженным восстаниям. Нет, необходимо осмыслить и услышать реаль- ное положение дел: движения народных масс и национальные культуры должны сперва сообразовываться с действительностью, и только после этого — самим становиться действующей силой, реализовывать творче- скую энергию, способную противостоять наследственному деспотизму власти и косности социальных институтов. Иными словами, решение цивилизационного кризиса состоит в переводе его с языка риторики на
Х. ХАНАФИ НАША ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ ПОЗИЦИЯ |
525 |
язык науки, в превращении фидеизма прошлого, очарованности Западом
инепонимания современности — в культурно-историческую системати- ческую позицию, которая способствовала бы рождению новой историче- ской и социальной мысли, созданию плодотворной почвы для философии
ифилософов в стране.
О ВЕТХОМ НАСЛЕДИИ
Ветхое наследие есть не что иное, как ответы мысли на вызовы про- шлого. Эти ответы открывают перед нами картину масштабного проти- востояния, победители которого навязали нам собственный взгляд на побежденную партию. Идеологемы доктрины, истории и права представ- ляют точку зрения победителей, тогда как «заговор молчания» скрывает «тайное» наследие оппозиционеров — например, шиитов, хариджитов или мутазилитов. Значит, идеи предков, дошедшие до нас в старых кни- гах, досих пор преследуют своих оппонентов. Наше наследие — итог боя, лавры упрямого победителя.
Обратимся за примером к доктринам «спасенной»13 правильной веры — результату победы власти над доктринами сошедших [с истори- ческой арены] групп14. «Единый, ни на что не похожий, невидимый, все- видящий Аллах» — далеко не единственное определение Бога. История знает учения антропоморфистов о телесности Аллаха, о возникновении в Аллахе неких преходящих явлений. Какая из этих двух «теологий» пра- воверна, а какая — нет? Мы не знаем. Зато мы знаем, какого рода борьба велась приверженцами одной из них против другой, знаем, как именно мировоззрение «бесподобной» власти боролось со своим «реакционным» историческим антиподом. Учение об абсолютных атрибутах Аллаха было сформулированоисключительнодлятого, чтобыслужить«всевидящей» и «всеслышащей» власти. УчениеобущербностинуждающегосявОткрове- нииразумаразрабатывалосьлишьдлятого, чтобыраззаразомистолковы- вать это самое Откровение в пользу власти, подчиняющей себе всех и вся. Учениеонеспособностичеловекадействоватьсамостоятельнотакжеспо- собствует вечному подчинению людей чужой воле. Учение о руководящей
13Здесь ╞анафӣотсылает читателя к следующему известному хадису пророка Му╝аммада: «Моя умма разделится на семьдесят три части, — и… одна только часть [спасется] от [адского] пламени» (Сунан ат-Тирмизи̱,̄2641). — Примеч. пер.
14См. нашу статью «Исторические основания современного кризиса свободы и де- мократии», опубликованную в журнале «Арабское будущее» (январь 1979).