Материал: Islamskaya_mysl

более современные акценты: мы не заметили, как человек исчез пред пре- столом Всевышнего, как история растаяла под солнцем Откровения. Ис- следователь обязан заново открыть и человека, и историю, чтобы мы и впредь не оставались примером культуры, позабывшей о времени, объ- ектом пристального внимания ООН, упрекающей нас в пренебрежении правами человека. Мы до сих пор пребываем вне истории, не зная своей эпохи. Поколение за поколением мы с нуля начинаем наше социальное строительство. Мы падаем на локоть, едва поднявшись на пядь, — и о том свидетельствует пример Нахды, спустя четыре поколения после своего рождения разбившейся о скалы реформ26.

Современный исследователь должен уметь выбирать альтернативы. Когда-то мы выбрали древние трактаты, чтобы решить спор о власти, —

исегодня мыслитель вправе решить этот спор в пользу общества, не впадая в апологию или осуждение «ереси». Быть может, наш историче- ски-ответственныйученыйсможетнайтиновый, ранеенеописанныйпуть [реформы], и, будучи уверенным в себе сыном настоящего, дать нам но- вый закон27.

Итак, описанноевышеотношениекарабскомунаследиюпозволитнам достичь следующих целей.

Во-первых, мы вернем профессуру и студенчество к событиям нашей эпохи. Их мысль обратится к действительности; наследие послужит жиз- ни, философия будет служить Посланию, а наука — общему делу. Мы разрушим дихотомию «ученый — гражданин»: студент не станет выби- рать между утвержденной программой и куском хлеба, с одной стороны,

исвоим сердцем и чуткостью к проблемам родины — с другой. Ничто не должно понуждать его состоять в тайном религиозном или политическом обществе или эмигрировать, и тем более подводить его к умопомешатель- ству или гибели.

Во-вторых, мы вырвем наше наследие из рук внутренних и внешних врагов— азначит, покончимсовсемипрепятствияминапутикпрогрессу, объяснив генезис наследия власти и правду искаженного наследия оппо- зиции. Борьба за наследие сменится освободительной борьбой, а полити- ческиебаталииоткроютновуюэрусвоейистории. Властьнебудетбольше рядиться в ризы «Единого» ашаритов, учеников ал-Газа̣ лӣ̄или Ибн Сины̄. Ложь СМИ, ветхой экзегезы и древнего права всем станет видна, ибо на-

26См. следующие наши труды: «Крушение реформ» (Сборник «Реформы XIX в.». Рабат, 1983); «Мусульманские исследования» (Каир, 1981; Бейрут, 1983).

27См. нашу книгу «Наследие и обновление: наше отношение к древнему насле-

дию» (Каир, 1980; Бейрут, 1981).

род поймет: конфликт интерпретаций есть не что иное, как эпохальное со- циальное противостояние, зависящее от уровня общественной культуры и отягощенное [старым интеллектуальным] наследием.

В-третьих, мы явим миру наследие нашего народа — наследие цели, этот величайший двигатель прогресса, противостоящий к тому же де- градации и революциям. Так мы укрепим дух народа и [поощрим] уси- лия масс, вложим в их руки революционное наследие — достойную, но все-таки временную замену революционным идеологиям, и просветим их новой теорией и новой культурой.

В-четвертых, мы воспротивимся западничеству как результату такого отхода от наследия, при котором [сами западники] не способны разгля- детьсамихсебя. Последниенемогутпреодолетькосностьдревнегоязыка, принять ответственность за изменение [прошлого] и его деконструкцию, зато они с легкостью принимают мысль о некоей западной судьбе уммы, разжигая огонь ненависти между собой и поклонниками старины. Новое отношение к собственному наследию — важный шаг к избавлению от двойственности национального сознания и национальной культуры.

В-пятых, мы сотрем разницу между элитой и народом, между массо- вой культурой и культурой интеллигенции, и положим тем самым конец интеллектуальному странничеству элит и застою народной мысли; мы вернем нашему языку былое единство, а нашей культуре — современ- ность. Как следствие, ни одна власть не сможет настроить первых против вторых, исказить национальное сознание, подчинив СМИ власти «просве- щенного» правителя.

В-шестых, мы перевербуем народ, который выйдет на улицы и возь- мет, наконец, собственную судьбу в свои руки. В чем ценность рассказов о французском Просвещении с его лозунгами справедливости и свободы, если они не сопровождаются рассказом о взятии Бастилии? В чем смысл идейал-Афга̣нӣ,̄изучаемыхвотрывеотОрабийскойреволюции? Уместно ли помнить о мысли ат-̣Тахт̣ а̣вӣ̄и Лутфӣ̣ас-Саййида28, забывая при этом о Революции 1919 г.? Спросим себя вот еще о чем: что мы сделали для гря- дущих поколений? «Свободные офицеры»29 не знали свободных мыслите- лей, а когда узнали — ожидаемо ополчились против них; как следствие,

28А╝мад Лут̣фӣас-Саййид (1872–1963) — египетский писатель и обществен- ный деятель, первый ректор Каирского университета. Выступал с критикой пана- рабизма ал-Афг̣а̄нӣи отстаивал либеральные доктрины египетских интеллектуалов нач. ХХ в. — Примеч. пер.

29«Свободные офицеры» — тайная группировка, созданная Гамалем Абдель Насе- ром в 1949 г. и осуществившая антимонархическую Июльскую революцию 1952 г. —

Примеч. пер.

спустя поколение, свободные мыслители нас покинули (за исключением разве что [охочих до бюджетных средств] глашатаев революции). Мы пря- чемся за государственной машиной, не возглавляя ее, и принимаем любое ее решение, вместо того чтобы критиковать30.

Только таким образом мы сможем запустить механизм социальных пе- ремен. Как и другие традиционалистические общества, умма не изменит- ся до тех пор, пока не поменяет своего восприятия [действительности]. Наши социальные, экономические и политические бастионы воздвигнуты на почве психологии и мировоззрения; наш деспотизм есть не что иное, как покорность властей наследию, а масс — почерпнутым из «Взглядов жителей добродетельного града»31 лубочным картинам, описывающим хвалимые черты имамов. Воспитанные теориями эманации, мы смирен- но принимаем уродство бюрократического аппарата и гротескность соци- альных лифтов, ведущих либо к «великой славе», либо к «несмываемому позору». Привыкшие превозносить теорию над практикой, мы презираем специальное образование и боготворим университеты…

Устроить вооруженный переворот, спустить «сверху» соответствую- щиедирективырадисоциальныхреформ— чтоможетбытьпроще? Одна- косложностиподстерегаютнаснаперекресткесиюминутныхдостижений и вечной революции [творчества]. Политическая реформа, оторванная от исторического древа, социальная реформа, проводимая без соответствую- щего реформирования культуры, — не более чем замок из песка. Тысячу лет тому назад ашариты подчинили себе калам, ишракиты — суфизм, а идеалисты — фикх, тогда как мутазилизм, аверроизм и реалистический фикх пали после четырехвековой битвы [с победителями] в V в. хиджры, в век упадка рационализма и возвышения мистицизма. С тех пор мы не можем вернуть равновесие в арабское сознание, тысячу лет проведшее в прокрустовомложетрадиционализма. Еслимыопоздаем[спринятиемно- вой цивилизационной позиции] еще на четыреста лет, мы окончательно распрощаемся не только с идеей революции, но и с диалогом как таковым. Сегодня мы обязаны подавить консерватизм и предоставить полную сво- боду рационализму — только так и никак иначе мы сдвинем поезд нашей истории с мертвой точки, откроем третью ее, истории, веху, веху синтеза старых интерпретаций и новых прозрений.

30См. наше исследование «Свободные офицеры — или свободные мыслители?» («Арабские проблемы», сентябрь 1979).

31«Взгляды жителей добродетельного града» — политический трактат ал-Фа-̄

рабӣ.̄— Примеч. пер.

О НАСЛЕДИИ ЗАПАДА

Потребовав вернуть Запад к его естественным границам, призвав рас- правитьсяслегендойобуниверсальности[западнойкультуры] иуверовать в политический характер европейской культурной экспансии, мы, конечно же, не вынуждаем читателя замкнуться в себе и отказаться от знакомства с Другим. Наши древние мыслители скрупулезно ознакомились с грече- ской культурой, внимательно изучили ее изнутри, не прибегая к ненужной самоизоляции. Однако мы засиделись за ученической партой. Два века из- учения[современнойзападнойкультуры] такинеподвелинасксамостоя- тельномутворчеству, недоказалинам, чтозаимствование— средство, ане цель, этап, а не история, импульс к делу, а не эрзац самого действования. Нашим предкам хватило одного века для того, чтобы освоить [античную науку], — и вот, к III в. хиджры начинает творить ал-Кинди,̄наш первый философ. Безусловно, XIX в. был временем нашего ученичества, ибо в то время на Западе торжествовали свобода, наука и демократия; но сегодня ученичество обернулось слепым подражательством.

Мы верим в универсальность западного цивилизационного опыта. Приняв его в качестве единственно возможного пути, мы отказались от собственного национального Я, от нашей истории, отдав Западу исклю- чительное право на прогресс и новые эксперименты. Мы считаем Запад амбассадором человечества как такового, а Европу — центром человече- ского мира. История Европы, уверены мы, есть наша история, история за- падной философии иллюстрирует историю нашей мысли. Мы называем Запад морем, в котором теряется решительно все: от начал человеческой биографии, как о том писал Гердер, до космической эры — эры, опять же, западной науки. Европейские Средние века — это мировое Средневе- ковье; европейское Новое время — Новое время для всех народов, и это несмотря на то, что наше Новое время — это как раз Средневековье, а их Возрождение обернулось для нас ужасной деградацией.

Запад — вечный учитель, а Не-Запад — вечный ученик. Их отношения односторонни: первый дает, а второй — лишь принимает, первый творит, а второй — потребляет. Как бы ученик ни вырос, он останется учеником; постаревший учитель также не теряет своего учительского достоинства. Ученик никогда не догонит учителя, ибо творчество всегда ценится выше потребления, — а значит, ученику остается только бежать за учителем или, осознав разницу между собой и гуру, упасть на землю и смириться со своей судьбой.

Какследствие, любоетворчествоЗападомприватизируется. Любойра- ционализм сводится к картезианству и кантианству. Любой призыв к сво-