Материал: JP-NOVA-XXI_era_vek_2020

«ISSUES OF JAPANOLOGY, vol. 8» St-Petersburg State Univ 2020

решало проблему и изменение эталона: место латыни в дальнейшем стали занимать современные языки. Но всё равно происходило искажающее влияние материнского или наиболее престижного для исследователя языка, которое может быть значимо не только при бессознательном, но и при сознательномосвоении другихязыков.

Авторы миссионерских грамматик и продолжатели их традиций исходили из того, что человеческое мышление обладает универсальными категориями, в основномописанными еще Аристотелемв IV в. до н. э.: это субстанция, количество, время и др. Эти категории должны выражаться в любом языке. Однако, как показал видный французский лингвист ХХ в. Эмиль Бенвенист, эти категории являются категориями древнегреческого языка, единственного, который знал Аристотель. Например, разработанная им традиционная логика представляет собой упрощенный синтаксис древнегреческого языка [3]. Центральным для классической логики является понятие субъекта: считается, что мы мыслим о ком-то или о чём-то, и этому приписываются некоторые свойства (предикаты). По сути, субъект и предикат — не что иное, как подлежащее и сказуемое, а центральная роль субъекта в мышлении обосновывается тем, что в древнегреческом языке (как и, например, в русском) сказуемое согласуется с подлежащим и (что редко замечают) только с ним. Других доказательств главной роди субъекта в мышлении нет. Но в огромном количестве языков, включая японский, сказуемое ни с чем не согласуется, а в айнском языке сказуемоесогласуется и с прямымдополнением.

Освобождаться от влияния материнского или престижного языка можно, лишь развивая лингвистическую теорию. Я, конечно, не говорю, что каждый преподаватель языка должен быть теоретиком или владеть большим числом языков, но он должен учитывать

15

ЯПОНИЯ XXI NOVA: эраи век

то, что достигнуто к данному времени лингвистикой. А там происходит двуединый процесс: расширяется база языковых фактов (это могут быть ранее неизвестные языки или факты, впервые замеченные в уже известном языке) и строятся теории, объясняющие факты. Можно сказать, что идет борьба хаоса и упорядочения: открытия фактов увеличивают хаос, построение теорий производит упорядочение. Многие практики считают, что теория им не нужна, но попытки обходиться без теории иллюзорны, и исследователь вольно или невольно опирается на ту теорию, к которой он привык, например, теорию из его школьного учебника, когда-то прочитанного, который обычно уже не отражает современный уровень науки. А хорошая теория дает возможность обнаружить в языке больше интересного и получить лучшее описание, которое может и должнобытьи практически использовано.

В связи с этим стоит кратко рассмотреть историю изучения японского языка в нашей стране. Оно проходило те же этапы, что в странах Европы и Америки, но ускоренными темпами. Первые русские японисты были практиками-страноведами, обычно изучая самые разные аспекты: географию, историю, экономику, литературу и пр., и в том числе язык. Среди них иногда встречались очень талантливые люди: таким был автор первой русской грамматики японского языка [4] миссионер Д. Д. Смирнов; см. о нём [5, с. 15–21]. Он не обладал университетской подготовкой, но, может быть, поэтому мог быть свободнееот догмнауки того времени.

Первым ученым, который начал преодолевать разрыв между практикой и теорией, был Е. Д. Поливанов. Он занимался различными областями японского языкознания и всегда стремился теоретически обосновывать все свои положения, учитывая факты многих языков. Он, в частности, предложил научно обоснованные концепции

16

«ISSUES OF JAPANOLOGY, vol. 8» St-Petersburg State Univ 2020

слова и частей речи. Однако он во многом опирался на представления, выработанные на материале русского языка. Для него, как и для большинства специалистов по русскому языку, слово должно быть «оформлено», то есть регулярно изменяться по тем или иным грамматическим категориям. Поэтому он разработал концепцию японского словоизменения, в частности, падежного склонения. Она оказала существенное влияние на отечественное японоведение, даже несмотря на трагическую судьбу ее автора. Ей следовали Н. И. Конрад, А. А. Холодович, Н. И. Фельдман и другие ученые двух поколений (при этом она не нашла отражения в западной японистике и крайне редко встречалась в японской науке, где всегда преобладало представление о так называемых падежных показателях как об отдельных словах). Однако концепция Е. Д. Поливанова хорошо соответствовала традициям отечественного языкознания. Понятие грамматической категории, в частности, понятие падежа, здесь строго ограничивается случаями, когда грамматическое значение выражается внутри слова; аналитические формы допускаются лишь если они входят в один ряд с синтетическими. Но в японском языке можно говорить о падежах лишь с точки зрения их функций, однако считать падежные показатели окончаниями оказывается во многих отношениях затруднительно. Поэтому концепция падежного словоизменения была подвергнута критике И. Ф. Вардулем и И. В. Головниным с 60-х гг. ХХ в. и сейчас скорее относится к прошлому науки, хотя в учебной литературеможет сохраняться.

И так было не только с падежами. Уже понятие подлежащего в его традиционном виде вызывает трудности сразу в двух отношениях. Во-первых, японский язык, где нет согласования сказуемого с именными членами предложения, ставит под сомнение идею о

17

ЯПОНИЯ XXI NOVA: эраи век

подлежащем как вершине или одной из вершин предложения. В России вершиной предложения считал сказуемое уже Д. Д. Смирнов, а затем эту точку зрения и в теоретическом плане, и для японского языка развил А. А. Холодович. В Японии с середины ХХ в., начиная с работ Миками Акира, она господствует. Во-вторых, дополнительные сложности, отсутствующие для языков типа русского, представляет то, что у нас называют словомтемой, а в американской лингвистике топиком. Традиционная (школьная) классификация членов предложения плохо применима к словам, оформленным частицей ва. Отмечу, что распространенные сейчас в США исследования топика в разных языках были предвосхищены работами Н. И. Фельдман о слове-теме в японском языке в

1940-1950-хгг. [6].

Одно из традиционных представлений лингвистики, восходящее еще к Аристотелю, заключается в том, что глагол должен изменяться по временам, которых бывает не менее трех. И Н. И. Конрад в «Синтаксисе» 1937 г. развивал концепцию о настоящем, прошедшеми будущем временах в японском языке. Однако он указывал, что форма настоящего времени может употребляться, «если действие произойдет обязательно», а форма будущего времени возможна и в смысле «предполагаемого настоящего» [7, с. 174–175]. Если подойти к вопросу непредвзято, то очевидно, что здесь выражено не время, а достоверность-предположительность, что вскоре сделала Н. И. Фельдман.

Формы настояще-будущего времени могут переводиться на русский язык и настоящим, и будущим временемв зависимости от контекста. Но бывают и случаи, когда присутствует нерасчлененное значение. Вот стандартная фраза, которой начинаются прогнозы погоды на радио: Тэнки-ёхо: дэсу, ср. заключительную его фразу:

18

«ISSUES OF JAPANOLOGY, vol. 8» St-Petersburg State Univ 2020

Тэнки-ёхо: дэсита 'Прогноз-погоды был'. Как перевести эту фразу? Прогноз ужеесть, но он еще ибудет.

В современном японском языке, безусловно, можно говорить о грамматической категории времени, однако времен всего два. А вопрос о существовании данной категории в древнеяпонском языке проблематичен. Во многихжеязыках, например, в китайском, еевообщенет.

Следование привычным для отечественной науки схемам иногда в 30-50-е гг. доходило до крайностей. Е. Л. Наврон-Войтинская пыталась искать в формах вежливости категорию лица на основании того, что некоторые из них не употребляются, когда говорят о себе [8, с. 45–46]. Писали и о согласовании в японском языке сказуемого с подлежащим, но не в лице и числе, а в формахвежливости.

А вот более сложный пример: конструкции со вспомогательным глаголом симау. При опоре на русский эталон хочется найти в числе прочего японские эквиваленты глагольной категории вида. И писали, чтоконструкции с симау обозначают совершенный вид, хотя нетрудно найти опровергающие примеры. Более адекватно понимание этих конструкций как обозначающих законченность действия; это значение входит в число значений русского совершенного вида и соответствует этимологии глагола симау. Но вот пример, который я уже приводил [9, с. 33]. В повести Исикава Тацудзо «Доро ни мамирэтэ» («Измазанная грязью») мать говорит выходящей замуж дочери, что женщина в браке становится женой на сто процентов, а мужчина, хотя и женится, но наполовину остается холостяком. В отношении женщины трижды употребляется конструкция кэккон-ситэ симау, а про мужчину сказано, что он просто кэккон-суру (этот глагол значит и ‘выходить замуж’, и ‘жениться’). С точки зрения законченности все события одинаковы, но там, где речь идет о женщине,

19