Материал: Khrestomatia_po_istorii_Dalnego_Vostoka_Kniga_2

высоты, когда отчетливо различимо все внизу, видел распластанное неподвижное тело в траве, посредине степи, и понимал, даже во сне, с удивлением,— что это и есть он сам. И одновременно он видел небо и все острее понимал, что оно похоже на человеческое лицо, на полную неповторимой жизни человеческую плоть, где в каждом квадратном миллиметре — не только зеленое и синее, а все краски мира. И еще он понимал, что он спит. Ушло куда-то профессиональное отношение к небу, к пространству и воздуху. И баллы облачности, и видимости, и влажность, скорость ветра.

Сегодня в последнем полете он узнал, что на большой высоте оно иное. «Может быть, это космонавты подсказали, свозив туда человеческие глаза и человеческое сердце»,— думал он во сне. И думалось ему впервые в жизни просторно и неторопливо. Но ведь и он сам предвидел его таким, предчувствовал еще до того, как они вернулись оттуда и назвали все точными словами: и черноту над головой, и голубовато-оранжевый ореол над выгнутым горизонтом, и то, что оттуда земля кажется не выпуклой, а вогнутой, точно всеобъемлющая чаша. Он и до них знал, что черная синева эта — не цвет, это что-то иное. Когда его мащина, содрогаясь от рева турбины, от мощи, рвущейся из ее сопла, пошла сегодня вверх, он сквозь нечеловеческую тяжесть перегрузки успел — не глазами, нет, потому что не было силы поднять веки— краем сознания увидеть не черное, в круглых звездах небо, а само пространство, откуда сквозь плеск фонаря и экран гермошлема повеяло и тайной, и холодом, словно из гигантского тоннеля. Он даже себе не признался, не решился, да и слов не хватало — он усилием воли заставил себя вовремя опрокинуть машину — так потянуло это пространство. И сейчас во сне он понял, что готов был сказать об этом Черкессу. И помешали ему только совершенно земные дела и заботы. Когда Черкесес спросил его о новой машине, он не знал, что ответить. Именно о ней, о машине... Но теперь-то он понимал, что истребитель этот дал ему возможность увидеть небо стратосферы.

Высота, которая была доступной ему,— оттуда казалась преддверием. Он вспомнил, как вглядывался в лицо человека, впервые побывавшего в этой черной глубине и вернувшегося на землю. Он видел: тот шел по длинной ковровой дорожке — обычный, в такой же, как у Барышева, шинели, в такой же фуражке, так же сдвинутой набекрень, хотя и строго надетой — есть такой сугубо

555

авиационный обычай носить форменную фуражку. Он видел, как этот человек даже внешне был похож на него, на Барышева. И Барышеву тогда казалось — он искренне считал так, что он завидует этому человеку. И только сейчас, во сне, он понял, что не завидовал он ему тогда, а искал в его лице что-то такое, тень чего он ощутил, вернувшись на землю из стратосферы. Это никогда больше не оставит его — оно будет с ним и будет в нем. Так и спал он, становясь во сне-— по неизвестным законам—- летчиком.

Утром опять появился замполит. Он сидел на завалинке и прутиком чертил по земле. Было уже зрелое утро, и зрелое солнце ощутимо припекало, хотя утренний холодок еще одолевал это тепло. Он ждал их, не заходя к ним, чтобы не тревожить, потому что вчера был трудный день и вчера они, его пилоты, ходили впервые в жизни туда, где не бывали раньше и где сам он уже никогда не побывает. Ему было и грустно, и тихо на душе. И чтото отдалило их от него. Он понимал это, потому что и сам в душе оставался до сих пор летчиком, хотя кроме как на тренажере и пассажиром на спарке для того, чтобы хоть так самоутвердиться, не летал. Но замполит не знал, что с его ребятами как раз произошло наоборот. Что они, забыв последнее время о его существовании,— рады были видеть его. И первым увидел его Нортон. Увидел, поздоровался и сел рядом, чуть улыбнувшись и не скрывая этой своей улыбки. Замполит покосился на него и спросил:

— Что это с вами, Нортон?

— Ничего, товарищ майор. Где это вы пропадали? Замполит хмыкнул, долгим взглядом поглядел на

Нортона и ответил:

— Рожденный ползать, Нортон... Я глядел на вас с земли, и вчера даже помогал вам одеться.

— Я помню,— тихо сказал Нортон,—Я не о том...

Потом вышли и остальные, и тогда они перешли на скамеечку в скверике в двух шагах от общежития. И замполит сказал о том, с чем пришел: решено добираться своим ходом домой на своих машинах. И что вылет, если ничто не изменится, завтра, а машина с техническим персоналом уйдет по маршруту уже сегодня. Он многое знал, замполит. Он знал, как трудно было убедить здешних и вышестоящих начальников в том, что его пилотам нельзя расставаться с новым истребителем. Может пройти много времени, пока они там полу-

556

чат новую технику, в таком случае их придется снова вводить в строй. С ним говорил и Артемьев. И он, майор высказал свои соображения не смущаясь присутствия посторонних людей. Он сказал, что нельзя сейчас снова сажать этих ребят на старые машины. Нельзя после того, что они пережили в памятную ночь неудачного перехвата. Если бы он был строевым командиром, то даже тогда он не был бы убедительнее. И он, и генерал были политработниками. Голос генерала звучал с такой домашней и мудрой усталостью, что замполит решился привести все эти доводы, которые нельзя было обосновать более предметно.

Но он и сам не знал, какой извилистый путь прошло полученное ими разрешение, какое большое количество людей знало о предстоящем перегоне. И даже не те соображения, которые приводил замполит, а совсем иные, особой важности, ускорили решение вопроса.

Сложность и необычность перегона заключалась в том, что люди шли на новых машинах. Новых не только для них самих, для пилотов и для техников, машины еще сами по себе были новыми: недавно с завода, и не было за их крыльями миллионов километров и тысяч часов налета, когда уже не может не вылезти таившаяся до поры до времени конструктивная недоработка.

Волков, принимая это решение, руководствовался не только соображениями необходимости, он знал, что из такого перелета летчики придут зрелыми мастерами, и в случае нужды Курашову, теперь уже Курашову — будет на кого рассчитывать. Когда ему доложили, кто прошел переучивание, он вспомнил одного из них, вспомнил не лицо, а общий облик офицера, которого сам же вез туда на Ан-восьмом. Капитан попросился тогда в машину, уже заранее положив туда чемодан. Он был чуть ниже Волкова ростом, но стоял крепко и спокойно и у него были смелые и удивительно спокойные глаза. Он заранее был уверен, что ему не откажут — не смогут отказать. Он не просил даже — информировал начальника, что летит вместе с ним. И это запомнилось Волкову.

Ничего этого не знали ни замполит, ни ребята. Они все были уверены, что иначе не произойдет. И приняли известие спокойно, даже с некоторым, хотя и внешним, равнодушием.

И все же тревога, что в последний момент могут отменить вылет, не оставляла их до самого старта — ни во время проработки маршрута, ни во время оформления и инструктажа. Даже в автобусе, который вез их к само-

557

летам, уже одетых и собравшихся, они еще не были окончательно уверены — сколько раз бывало такое в их армейской жизни.

О том, что четыре новых истребителя пройдут по трассе, знало уже большое количество людей, отвечало за них.

В последний раз промелькнула внизу и косо ушла в сторону асфальтированная дорога, простреливавшая лес от аэродрома до города. Потом на развороте — уже привычно возник и закатился город, который теперь не казался им непостижимым. Он уже не имел власти над ними.

И вдруг Барышеву показалось, что между ним и Светланой расстояние не возрастает, а сокращается. Что в конце пути, у края бетонного поля, стоит она в своем светящемся на солнце платьице, рукой заслонив от солнца глаза.

Странно спрессовывается время в полете. Мысль об этом часто приходила к Барышеву за время перегона машины. Отрезок пути —от аэродрома взлета до аэродрома посадки, занявший всего сорок шесть минут полета, ложился позади, словно отрезок жизни. И в усталости, которую испытывал Барышев всякий раз, когда после очередного приземления шел в гостиницу, ощущался этот кусок жизни.

Холодный сырой ветер тянул от океана. В нем гасли звуки и звезды, и аэродром казался погруженным на дно огромного водоема. Их было четверо близких теперь друг другу людей. И они готовились к ночевке.

Целый сонм других людей обеспечивал их перелет. Ли-второй, привезший сюда инженера, техников, замполита, уже прогревал свои двигатели. Было хорошо от сознания, что эти люди уйдут вперед и снова встретят их в пути.

Маленький газик местной медслужбы вез их по пустынному городку в гостиницу. Становилось уже темно. Незнакомый врач-капитан молчаливо сидел напротив, держа на острых коленях худые кисти рук и время от времени поглядывал на летчиков. Нортон склонился к нему:

— А что, капитан, нет ли здесь осколков цивилизации? Хотя бы элементарной гражданской чайной?

— Вам утром рано лететь... — негромко отозвался врач.

— Ну, во-первых, перегрузок не будет, — сказал Нор-

558

тон.— Во-вторых, мы — взрослые ребята, а в-третьих,— с нами майор Черкесс.

Нортон чуть повел головой в сторону Черкесса. Все они забыли, что на них одни летные комбинезоны. Нортон вспомнил об этом, перехватил взгляд капитана, устремленный на Барышева.

— Простите,— краснея, сказал Нортон,— просьба отменяется.

Когда они входили в единственный подъезд маленькой гостиницы, Черкесе пробурчал:

— А вы, капитан, умеете краснеть...

— А вы, майор,— повторив его интонацию, отрезал

Нортон,— острить...

Черкесс хмыкнул.

Им отвели комнату — одну на четверых, в конце коридора. Напротив был туалет. Когда в комнате зажгли свет, Барышев увидел надпись на двери напротив и засмеялся. Нортон глянул на него, проследил за его взглядом, лицо его, и без того длинное, вытянулось. И вдруг все они засмеялись. Черкесс охнул и сел на кровать, хохотал металлическим смехом. Они ржали так, что дрожали стекла в единственном окне.

У стола, выкладывая из черного портфеля свертки на стол, стоял голенастый капитан-врач. Последней он вынул бутылку коньяка. И уже в полной тишине невозмутимо произнес:

— Это нервное.

И снова грохнул смех.

Всю ночь над гостиницей летали самолеты, и серый сумрак за окном так и не сделался теменью. Садились тяжелые машины, взлетали, сотрясая землю и бетон, укрывавший ее, позвякивала ложечка, оставленная на стеклянном подносе. Барышев только усилием воли заставил себя заснуть.

В здешних подразделениях новых машин еще не видели так близко. И, когда первая пара — Черкесс и Барышев, уже одетые для полета, двинулись к своим самолетам, техники и пилоты, оказавшиеся тут, провожали их молча взглядами. А у Барышева мальчишеская зависть незнакомых пилотов вызвала непонятную грусть.

Взлет прошел уже почти буднично, будто на старом привычном «двадцать пятом». Пришла радость полета — спокойная, уверенная. Опять можно было видеть себя какой-то частью мозга, которая не занята и тем свободней, чем лучше водишь машину.

Потом Барышев поймал себя на том, что думает об

559