Материал: Khrestomatia_po_istorii_Dalnego_Vostoka_Kniga_2

—Две. —Набатов произнес это твердо. — И очень прошу, товарищ адмирал, поддержать меня.

—А это я еще посмотрю, что за просьбы. Первая?

—Первая — разрешите мне сына забрать туда, на

Тихий?

— Постой, постой. А какие к тому причины? Валерия я знаю, парнишка серьезный. Мне он поправился.

— Вот то-то и худо, что он вам понравился,— без обиняков сказал Набатов. — Сам заместитель министра выделил! Курсант, а ему уже всяческие поблажки делают. Гляжу — не они им там командуют, а он ими. А я ему создам такие условия, чтоб... человек получился!

Заместитель министра хмыкнул:

— Дед-покойник говаривал: дуги гнуть тоже неспешно надобно. Не перегни. Спохватишься, да поздно. Нынешние — они... — Он не договорил.

— Отец все-таки, — покачал головой Набатов. — Его боль — моя боль. А здесь без меня — ох, боюсь, от рук отобьется.

-— Женится, что ли?

— Да если б в этом все дело...

— Красивый он у тебя,— почему-то вздохнул заместитель министра. — Татьянку бы нашу за него. Жаль, что ныне об этом у отцов не спрашивают, а уж про дедов и говорить нечего. — Вспомнил: — Да, а вторая просьба?

— А вторая такая.—Иван Иванович на мгновение хитренько и весело сощурился, отчего мужицкое в его чертах сделалось еще отчетливее. — Дайте мне начальником штаба Сергея Петровича, и тогда я вашего Борисова с богом отпущу.

Заместитель министра оторопело поглядел на Набатова, на как-то разом сникшего Рязанова. Гулко расхохотался:

—Н-ну ты хитер! Лучшего специалиста по морской стратегии! Всегда знал, что ты хитер. Но чтобы так на козе объехать...

—Сами же предупредили, товарищ адмирал: обстановка там сложная, — невозмутимо произнес Набатов.— Да вот и Сергей Петрович свидетельствует.

Он говорил, и лицо его было простовато-спокойно, так, будто человек повторяет чужие, не им самим высказанные мысли, и ни спроса с него за них, ни ответа.

— Как, Рязанов? — Заместитель министра повер-

590

нулся вполоборота в сторону Сергея Петровича: — Обо- шел-таки тебя этот хитрюга? И крыть нечем?

Рязанов поспешно распрямил плечи:

— Могу лишь повторить слова командующего Тихоокеанским флотом: паше дело военное. Не выбирать.

— Гляди-ка, — с откровеннойиронией заместитель министра окинул его неторопливым взглядом. —Все такие сознательные. Ну что ж, подумаю.

Из кабинета они вышли одновременно. В приемной поспешно поднялся дежурный адъютант.

— Насколько это серьезно? — сухо поинтересовался Сергей Петрович.

— Виноват, не понял.

— Ваше предложение...

— A-а... Не предложение — просьба. Вы вправе были и не согласиться, сколь я понимаю. А насчет серьез- ности...—-Он прощально кивнул адъютанту и в дверях отступил на шаг, пропуская Рязанова: — Разве о таких вещах можно говорить несерьезно?

— Трудно нам с вами будет,— с неожиданной откровенностью признался Рязанов.

— Трудно, — кивнул Набатов. — А вы, между прочим, заметили, что в жизни почти всегда так: когда трудно, тогда и дело прочно стоит.

БОРИС МАШУК

ТРУДНЫЕ КИЛОМЕТРЫ

(главы из повести)

Лютов включил настольную лампу, постоял, в задумчивости. Потом, так и не раздеваясь, присел к столу. Сняв трубку телефона, попросил дежурную соединить его с БАМом.

— Нет связи, Павел Захарович, — ответила телефонистка. — С тринадцати часов нет.

— А с Тындой?

591

—Да нет, — усмехнулся корреспондент. — Домой к празднику мне не успеть, а ваш выход к сто третьему стоит очерков и репортажей во всех газетах. Если, конечно, он состоится... По этому поводу у меня есть к вам несколько вопросов.

Корреспондент направился к столу, намереваясь, видно, поговорить с начальником поезда, которого удалось застать вот так — одного.

—Подождите, —- остановил его Лютов и, придвинув

ксебе лист бумаги, начал писать. Не отрываясь, спросил: — Вы еще не ужинали?

—Н-нет...

—Я так и думал. Столовая только что открылась. Идите на ужин и вот эту записку передайте заведующей.

Корреспондент взял бумажку, прочитал: «Ольга Федоровна! Очень прошу вас организовать завтра часам к 12 хороший обед на всю бригаду монтеров. Они ведут укладку. Сейчас, сегодня и завтра. Понимаете? Лютов».

—Это самое полезное, что можно пока сделать, — объяснил Лютов. — А разговор давайте отложим... Не обессудьте, но не могу и не хочу.

Еще, видно, надеясь на что-то, корреспондент постоял, глядя на устало-угрюмое, темное за кругом света лицо начальника, потом направился к выходу. Лютов слышал его мягкие шаги, а когда проскрипела входная дверь, опустил голову на сжатые кулаки.

Определенно, он начинал грипповать. Голову наполняла тугая тяжесть, мысли тянулись медленно, вразнобой. Выбивались отдельные воспоминания о главном на сегодня — людях на трассе, рельсах, укладке и километрах. И вдруг вспомнилась виденная днем у дороги береза. Ее ударили ножом бульдозера. Рваная рана обнажала бледно-желтую сердцевину ствола. Кто же это сделал? Зачем? Не мог, что ли, объехать, осторожнее развернуть машину сидящий за рычагами человек?

«Создавая большое, значительное, люди непременно теряют в малом...» Наверняка кто-то из управленцев породил этот оправдательный афоризм. И тут же вспомнилось бородатое, с глубокими морщинами лицо старого охотника, в зимовьюшке которого Лютову пришлось заночевать.

— Ты, паря, строй свою магистралю, веди дорогу,— стругая лучинки на растопку, со сдержанной обидой го-

592

ворил старик.— Да под ноги смотри. Не засекай, береги живое... Тайга велика, но не бесконечна. Валить ее легко, а поднимать-то трудно. И некому будет. Разъедетесь вы по другим местам...

Лютов вырос на небольшой станции, окруженной тайгой. Она кормила и согревала людей, и с той детской поры лес представлялся ему добрым живым существом, ничего не жалевшим для человека. Бережное отношение к нему было в крови всех живущих на том полустанке. И взрослого Лютова печалили страдания леса. С особенной болью смотрел он на пепелища таежных пожаров. Его угнетали и подточенные водой берега с упавшими в воду деревьями. Поверженные великаны казались ему ратниками, павшими от предательства. Вода их поила, она же и убила их. И, сожалея о содеянном, моет их ветки, глухо журчит, расчесывая зеленые кудри.

Но и буйствуя, природа умеет сохранять равновесие, пока в ее законы не вмешивается человеческая жестокость. Особенно страшно, обидно, что она ничем не оправданна, не нужна. Лютов понимал, что лес валить нужно, и по его же приказам в тайге прорубали широкие полосы просек. Но его бесили излишняя размашистость, бездумность и бессердечие. Наикрепчайшими словами говорил он с одним из прорабов, решившим поголовно вырубить деревья и кустарник здесь, на Янканском косогоре —на месте будущего поселка. А что — один, что ли, такой прораб? Людей вокруг тысячи, среди них каких только нет. Есть и такой вот, который прикалечил никому не мешавшую березу.

Ветер раскачивал форточку, но, чтобы прикрыть ее, нужно было подниматься, а Лютову и шевелиться-то не хотелось. Он так и сидел, в полушубке, склонясь, напоминая большую, уставшую в долгом полете, птицу.

Может, и невпопад, но для него это был тот самый час, когда человек оглядывается на пройденное, сожалеет о несделанном или сделанном неладно... Может, от этого и было Лютову горьковато, как-то грустно, одиноко. Да, рядом, за стеной, жил поселок, светились окна домов. Но бывает, что и среди множества людей чело-век почувствует одиночество и в веселой пирушке загрустит. Острым костылем торчит в душе забота о выходе на сто третий, а за окном ветер и ночь. И в темноте, за молчащими сопками, в холодном свете прожекторных лучей работают люди.

И тут ни пирушки, ни компании. Даже самого близ-

593

кого среди всех — главного инженера поезда — тоже нет рядом. Вторую неделю лежит в Тынде с воспалением легких.

Лютов перебрал в памяти лица однокашников по институту, вспоминая голоса, характеры. О многих он так ничего и не знает. Сам уж два года сидит на БАМе безвыездно, и ребят разбросало по стройкам. Некоторые, правда, крепко осели в городах. Больших и малых...

Наверно, в эти часы толкаются по магазинам, ворчат на многолюдье, перезваниваются, уточняя, кто у кого собирается, кто с кем придет.

Что ж... Все правильно. Праздник. Но вот ведь горчит оттого, что в приятных хлопотах там, на освещенных, празднично-беззаботных улицах, вряд ли кто вспомнит про Пашку Лютова. Хотя и расстались — пустяк годов. Пять лет прошло после последних экзаменов... А вот уж и ему не пишут, да и он тоже.

Подняв голову, Лютов уставился на тускло освещенную схему местности, известной до мельчайших подробностей. Вон разрезает леса и горы знаменитая Транссибирская магистраль. И вот точка, где от нее поднимается к северу тонкая красная ниточка. На ней узелки с названиями станций, разъездов. Штурм, Муртыгит, Силин, Аносовская... По еще дальше тянется красная линия, в сторону станции Беленькой. Пересекает квадраты на схеме. Девяностый километр, девяносто пятый, восьмой... Сегодня утром она упиралась в девяносто девятый. Теперь ее можно продолжить до сотого. Но впереди — до границы участка — еще два километра. Пока они обозначены только пунктиром. И кто бы знал, как важно, как нужно закрыть пунктиры красной чертой и довести ее до отметки «103»!

Лютов откинулся на спинку стула, вздохнул, прикрыв глаза. Ч-черт, вот еще... Представились таблетки, которые нужно будет глотать, и холодок подушки, до которой ему пока — как до сто третьего... И тут же память приблизила лицо сынишки. «Чем занимается человечек? — подумал он и, глянув на часы, грустно качнул головой. — По владивостокскому времени детям пора быть в постели... Да, завтра же праздник, у жены будут гости, и, наверно, она отправила его к своей маме. Она никогда не говорит — «к бабушке». Эх, конопушка, рос бы ты поскорее...».

Вспыхнула дерзкая мысль: «А завалиться бы сейчас в их приморскую золотую осень, в компанию ее прия-

594