Материал: Khrestomatia_po_istorii_Dalnego_Vostoka_Kniga_2

Прошло несколько жутких минут. Почти теряя сознание, он вдруг увидел: впереди покачнулась охваченная пламенем большая лиственница и стала падать поперек дороги.

Сердце замерло и оборвалось. «Анна... конец, Анна...» Но ноги и рука сработали автоматически. Невероятный, сумасшедший рывок мелко задрожавшей машины вдавил его в спинку сиденья. Он с облегчением вздох-

нул: успел проскочить.

Он как-то не заметил, что дыму стало меньше. Увидев бегущих навстречу машине людей, не понял, что произошло. Потом губы его мучительно задрожали.

Остановив машину, он с трудом разжал пальцы на баранке и, пошатываясь, вылез из кабины. В то же мгновение сзади что-то громко хлопнуло. Его тяжело толкнуло в голову и спину. Закрыв глаза руками и проваливаясь в беспросветную темноту беспамятства, он успел подумать:

«Бак... взорвался бак...»

Прошла неделя.

Операция, сделанная прилетевшим из областного города хирургом, была удачной. Небольшой кусок железа, проникший при взрыве в полость грудной клетки, был извлечен. Рана хорошо зарубцевалась.

Хирург, оставшийся на некоторое время для личного наблюдения за оперированным, разрешил пускать к Александру посетителей. Первой к нему в палату вошла Анна. Перешагнув порог, она сразу увидела его глаза и, обессилев на мгновение, прислонилась спиной к стене. А в его глазах, ставших еще больше за эти дни, тревожное изумление исчезло. Его глаза засияли тихой и светлой радостью. Он по выражению лица девушки всё понял.

Заметив, что он силится приподнять голову, Анна быстро подошла к его койке и опустилась на колени у его изголовья. Глядя друг на друга, они долго молчали. Потом Александр, слабо шевеля пересохшими внезапно губами, шепотом попросил:

— Поцелуй меня, Анна...

Она поцеловала его в губы, осторожно и нежно, будто прикасалась к чему-нибудь очень хрупкому. Александр лежал боком, и поцелуй получился неловким. Но он тихо и счастливо засмеялся. Засмеялся, привлек ее голову к себе. Этот второй поцелуй был долог и крепок. От него у обоих перехватило дыхание.

Анна отстранилась, испугавшись за него.

585

—Родная моя... что у меня на душе сейчас...— сказал Александр, прижимая руку девушки к своей щеке.

—Не волнуйся, не надо...— ответила она еле слышно.— Не надо... Про это нельзя сказать...

Безмерная нежность охватила ее, и ей стало страшно. Страшно, что всё это вдруг рассеется как туман или исчезнет, словно радостный, но мимолетный сон. Но ей сейчас же вспомнилось всё пережитое, прочувствованное за последние дни. Нет, это не могло быть ненастоящим. Эти серые глаза, с любовью глядевшие на нее, никогда не отвернутся. Это горячее сердце никогда не остынет. Она успокоилась и больше ни о чем не думала. Лишь глядела на Александра и теребила его густые светлые волосы.

Аза окнами слегка шумела тайга. Еще дальше виднелись сопки, покрытые зеленью до самых вершин, и сопки, никогда не снимавшие снеговых папах. Они четко вырисовывались в стеклянной голубизне неба, и казалось, что они настороженно прислушиваются к шуму тайги, напоминающему тихую нескончаемую песню. Застывшие в вековечном покое, они, казалось, осуждающе взирали на бескрайне раскинувшуюся, неумолчно поющую тайгу. Мертвые каменные громады — они не могли понять, что жизнь — это песня.

ГЕОРГИЙ ХАЛИЛЕЦКИЙ

ОКЕАНСКИЙ ПРОСПЕКТ

(главы из книги)

У него оказалась звучная, почти театральная фамилия — Набатов. И лицо хитроватого крестьянина, из тех, что все видят, все понимают, да не обо всем торопятся говорить вслух. Есть на Руси и поныне такие мудрые мужички-молчальники.

Все у него было крупное, сильное, по-мужицки надежное: руки, которым ничего не стоило играючи разогнуть подкову. Шея из тех, на которых не сходятся стандартные военторговские воротнички. Массивный боксерский подбородок. Внимательные, чуть навыкате коршуньи глаза под тяжелыми веками.

Говорил он медленно, бесстрастно, и попервости слушателям не верилось, что это тот самый человек, который столько лет читал лекции в академиях — и какие лекции! Попасть на них считалось счастьем, о них по-

586

том взахлеб рассказывали в «курилках», спорили, вспоминали при каждом подходящем случае.

По его учебникам учился не один выпуск штабных специалистов военно-морских сил страны. Пожалуй, самым ценным в этих учебниках была стройность логики, которая не преподносила готовых аксиом, но как бы исподволь подводила к ним. За границей — в Западной Европе и за океаном — его цитировали в специальных трудах и исследованиях, и это был один из тех немногих случаев, когда цитировали, опасаясь вступать с ним в открытую полемику.

Он не признавал общепризнанных авторитетов. Вернее, он их, конечно, признавал и сердился, когда друзья в шутку называли его Ниспровергателем богов. Одни только дураки и невежды, говорил он, способны отрицать достоинства, чужой мысли, даже если это мысль врага. Нет, он не признавал другого: иконописной непререкаемости авторитетов. Нет такой догмы, любил повторять он на лекциях, которую можно было бы принять в ее неизменном виде, единожды и навсегда. Даже самые краеугольные камни человеческих знаний ветер времени превращал в песок. Курс своих лекций он начинал словами древнего философа: истина едва ли истина, если в ней никто ни разу не усомнился.

Ему было сорок с небольшим, и у него, естественно, не было за плечами ни фронтового опыта, ни долгих плаваний по морям-океанам, но даже самые старые и уважаемые генштабисты, у которых все это имелось давно и с избытком: и долгая жизнь, и война, и взлеты-падения, без которых невозможна длительная служба,— даже они не считали зазорным для себя в особо трудную минуту остановиться у двери его кабинета.

О нем рассказывали: он и министру не стеснялся указывать на промахи, и тот слушал с каменным лицом, но внимательно.

Вот таков был новый командующий флотом вице-ад- мирал Иван Иванович Набатов.

Это назначение оказалось неожиданностью для всех и для него тоже. До этого он знал, что ему предстоит занять видный пост в штабе Объединенных сил стран Варшавского Договора. С ним уже велись переговоры, и поначалу он отказывался, колебался. Потом дал согласие. И вдруг перед самыми майскими праздниками, в пятницу, уже после рабочего дня его вызвал к себе заместитель министра. Кроме него в кабинете находился еще вице-адмирал Рязанов. Они поздоровались сдержанно:

587

Сергей Петрович и Набатов были антиподами, и оба это понимали.

— Сергей Петрович возвратился с похорон Фатеева,— сказал заместитель министра, массируя левую сторону груди. — Там, Иван Иванович, складывается довольнотаки сложная обстановка.

— А именно?— насторожился Набатов.

— Ну ты же сам знаешь. Вице-адмирал Борисов уже давно просится со штабной работы. В ЦК полагают, он пригодился бы в качестве военно-морского атташе.— Заместитель министра назвал одно из крупных капиталистических государств, с которым у Советского Союза последнее время налаживались широкие и довольно разносторонние отношения.

Помолчали.

— Между нами: в принципе я дал согласие. — Заместитель министра достал таблетку, положил ее под язык, чуть поморщился и выждал.— Белоусов, не спорю, отличный член Военного совета,— продолжал он,— школа комсомольской работы пошла ему на пользу. Но молод! Удручающе молод. Горяч, неопытен... Рядом с сильным командующим ему цены не было бы. Но именно так: рядом. Я правильно говорю, Сергей Петрович?

Рязанов молча наклонил крупную бальзаковскую голову.

Заместитель министра перевел дыхание, помолчал. Набатов глядел на него и думал, что ведь, в сущности, это уже очень старый и вымотанный жизнью человек и что держать ему себя в форме, вероятно, стоит огромных усилий. Рядом с ним Иван Иванович казался себе совсем молодым, почти мальчишкой. И, как ни странно, это рождало в нем чувство беспричинной виноватости.

— Я вот часто думаю,— снова заговорил через минуту заместитель министра, глядя не на Набатова, не на Рязанова, а куда-то поверх их голов, в пространство.— Пока жив человек, мы его не ценим по настоящей цене и не щадим. Иной раз вроде спохватишься, а потом тут же этакая подленькая мыслишка: не он, так другой, свято место пусто не бывает. А умрет — и вдруг ахнешь: так ведь на нем же все держалось!— Он шумно выдохнул. Закрыл глаза. Помедлил.— Вот так и с Фатеевым... Ты как, Иван Иванович: еще не подумываешь о бренности земной юдоли?

Набатов усмехнулся и не ответил, а заместитель министра глянул на него зорко из-под полуопущенных век.

— А я что-то все чаще... Н-да.

588

Набатов слушал, а сам все пытался сообразить: собственно, к чему весь этот несколько неожиданный и пока беспредметный разговор? А заместитель министра открыл глаза и с зоркой стариковской насмешливостью поглядел на вице-адмирала:

— Небось ломаешь голову: куда клоню? — И без перехода:— Слушай: министр просит—-принимай флот! Не приказывает, а именно просит. Пойми.

Набатов хотел спросить: а как же то назначение, о котором велись такие длительные переговоры? Но не спросил — заместитель министра и тут опередил его:

— А насчет того плана... Будем кого-то подыскивать, думать. Кто же спорит: там ты был бы, конечно, больше на месте. Должность, можно сказать, словно бы для тебя специально придуманная... Но, как говорит моя внучка: из чего выбирать? Да и обстановка на Тихом — лучше моего поди знаешь... — Он повернулся в сторону Рязанова: — Твое мнение, Сергей Петрович?

Рязанов подбирал слова осмотрительно.

— Будь в моей власти, я бы, конечно, предпочел видеть вице-адмирала Набатова на дипломатическом поприще. Но вы же сами говорите, товарищ адмирал... Тут ваша внучка, — он мягко усмехнулся, — дальновиднее любого из нас. — Затем он перевел взгляд на Набатова:— А обстановка на театре, как я убедился, оченьочень сложна. При всем внешнем спокойствии.

Заместитель министра пододвинул к себе какую-то бумагу:

—Ну так как, Иван Иванович, пишу — согласен? — Набатов молча кивнул. — Добро, — заместитель министра сделал широкий росчерк на уголке листа. Только после этого вдруг хитренько улыбнулся.— Заартачься ты сейчас, никакой моей власти не хватило бы. — Он поднялся, вышел из-за стола — очень высокий, плечистый, с легкой стариковской сутулостью. — Сколько тебе на сборы: неделю хватит?

—Дело военное, товарищ адмирал. Не привыкать. Неделю так неделю.

—Товарищ адмирал, товарищ адмирал, — передразнил заместитель министра. -— А в душе небось думаешь: «Нет справедливости на свете. С Тихого начинал — к Тихому пришел». Или не так?

—Так, — кивнул Набатов.

—Просьбы-пожелания будут?

589