сорвали ее с петель. Наверно, сорвали бы — не отскочи вовремя крючок.
Их было трое: два солдата в казачьей форме — один кинулся вверх по лестнице, отшвырнув меня с дороги, другой остался на часах у двери — и офицер. В нем я сразу узнал самого молодого соратника подполковника Скуратова. Это он, этот молоденький офицерик в пенсне, говорил за чмыревским столом о том, что в первую очередь следует вешать таких, как представитель подпольного большевистского комитета Шатров. С наганом в руке, в запыленных сапогах и в сдвинутой на затылок фуражке, он прошел прямо к лавке, где продолжал спать мой отец, которого не мог разбудить даже прикладный грохот.
— В самом деле спишь или притворяешься? — довольно миролюбиво спросил офицер, проведя стволом нагана по отцовской шее. Отец приоткрыл глаза и снова закрыл. Офицерик повысил голос: — Притворяешься!
Где Бекасов? Отвечай!
— Иди домой, Гавриловна, я сам здесь управлюсь,— неожиданно внятно проговорил отец сквозь сон.
— Что?— протяжно спросил каратель и приподнялся на носки. — Издеваться? Над офицером издеваться?
— и, порывисто повернувшись к солдатам, приказал:— А ну, поставьте его на ноги!
Солдаты разом подскочили к лавке и начали расталкивать отца, а когда и это не помогло, схватили за плечи и посадили — у отца тут же голова свесилась на грудь. Мне показалось, что он просыпался намеренно долго. Я боялся того, как бы солдаты не стали его бить. Особенно усердствовал один, с приплюснутым утиным носом. Наверняка он был в числе тех, кто накануне плыл на второй шлюпке, — так мне показалось. Должно быть, его и ранило вчера: левое ухо у него было притянуто чистым бинтом. Я смотрел на него и чувствовал, что у меня начинают мелко-мелко трястись колени. Я боялся, что Утиный Нос увидит, как у меня трясутся колени: этому ничего не стоило одним ударом сабли зарубить моего отца. Странно, солдат, а при сабле.
— Где Бекасов? Отвечать! — кричал офицер. Он не спрашивал, а кричал, будто чего-то перепугался и никак не мог успокоиться.
Его движения были очень быстрыми, он весь как-то дрыгался, будто его дергали за нитку, как деревянного человечка. В свое время мой отец вырезал мне из лу-
100
чинок деревянных человечков, и я от души смеялся над их подергиваниями. Теперь уже мне было не до смеха, я вздрагивал при каждом выкрике офицерика. При мне еще никогда и никто не кричал на моего отца. Я испытывал мучительную горечь. Будто желая ободрить меня, отец прищурился, как делал, бывало, когда мы играли с ним, но продолжал молчать.
—- Будем в молчанку играть? Отвечай, где Бекасов? Или ты не знаешь, где он, или не хочешь отвечать! — Офицерик был похож на пьяного, но его голос то и дело срывался.
—Как же я вам буду отвечать, если вы не переставая кричите? — наконец отозвался отец. В его голосе не было испуга, он просто спросил, благодушно и как будто даже благожелательно, словно сочувствуя офицеру.
—Молчать! — взвизгнул офицер, но тут же как бы поперхнулся, подозрительно оглядел отца и, видимо постепенно успокаиваясь, сказал довольно ровным голосом: —Хорошо, говори.
—Будьте добры, повторите свои вопросы, но, пожалуйста, раздельно.
—Ты врач?
—Если угодно. И как таковой должен совершенно категорично предупредить вас, что вам необходимо лечиться.
—Где подполковник?
—Я не знаю, о каком подполковнике вы говорите.
—О бывшем подполковнике Бекасове, который продался красным и которого вы, партизанский доктор, так заботливо лечили. Говорят, он даже жил у вас в мезонине.— Повернувшись к Ольге, офицер слегка наклонил голову и приложил руку к сердцу: — Пардон, мадемуазель, я не делаю никаких намеков,-—он улыбнулся сестре и снова обратился к отцу:—Чем скорее вы назовете место, где скрывается этот предатель отечества, тем лучше для вас. Иначе подполковник Скуратов не будет церемониться с вами. Кстати, господин лекарь, у него железные нервы: он не уйдет из вашего Оленя до тех пор, пока Бекасов не будет выдан.
—Почему вы все это говорите мне?
—Потому, что именно у вас, повторяю, в доме жил этот перебежчик, — пояснил офицер и, кажется, сам не заметил, как перешел с отцом на «вы». — Предупреждаю, господин лекарь, вам нет совершенно никакого
101
смысла запираться. Скажите, где Бекасов, и я обещаю оставить вас в покое.
— Благодарю вас, но ведь я же действительно не знаю, где этот Бекасов. — Отец говорил так, как если бы раздумывал вслух. Я всегда удивлялся его необычайной выдержке, но теперь мне казалось, что он этой своей выдержкой лишь раздражает белого офицера.
Вместо того чтобы обрушить на отца новый поток угроз, офицер сказал, вдруг похлопав его по плечу:
— У вас взрослая и наверняка еще незамужняя дочь. - При этих словах Ольга чуть качнулась, как ес-
ли бы хотела уйти, он недобро усмехнулся и продолжал, в упор разглядывая ее, но по-прежнему обращаясь к отцу.
— Я понимаю ваше положение, господин Мостин, вы, очевидно, не хотите указать, где скрывается этот человек, потому, что он стал близким вашей дочери. Живя под одной крышей, мужчине и девушке трудно оставаться безразличными друг другу, но, согласитесь со мной, когда говорят пушки, Амур, если он не дурак, должен на время припрятать свои стрелы. Кроме того, как мне известно, бывший подполковник—большой донжуан. Он никогда, как говорят, не отличался постоянством в своих любовных увлечениях, и, надеюсь, вы...
— Надеюсь, вы понимаете, что говорите пошлости в присутствии дам? — прервал его отец, достал из кармана трубку, подержал ее в руках и снова спрятал.— Повторяю: мне неизвестно, где сейчас находится Бека-
сов.— Хорошо, — резко сказал офицер, — тогда прошу вас пройти со мной к подполковнику Скуратову, командиру экспедиционного отряда. Я не завидую вам, господин лекарь.
Перед тем как уйти, отец сказал мне, прищуриваясь:
— Борис, не вздумай без меня отправиться на охоту. Чего доброго, на медведя напорешься у дальнего зимовья. Сиди дома и никуда не. высовывайся, я скоро вернусь.— И офицеру: — Я к вашим услугам, простите, не знаю, как вас звать-величать.
Взгляд отца успел перехватить не только я, но и солдат с приплюснутым утиным носом. Пока офицер допрашивал моего отца, он, этот солдат, ухмыляясь, поглядывал на меня, а перед тем как выйти вслед за отцом, заметил будто про себя:
—Надо бы заодно и мальца прихватить.
—Не разговаривать, Рожкин! — довольно неприяз-
102
ненно оборвал его офицер. — Пора знать — с младен-
цами не воюем.
Едва они вышли, мы прильнули к окну.
— Господи, что же будет, господи? — шептала мать, глядя вслед отцу, который шагал под конвоем, засунув руки в карманы больничного халата. — Господи, чем мы тебя прогневили, господи?
Она еще не вполне оправилась от болезни и теперь едва держалась на ногах.
Я не сомневался в том, что сказанное отцом надо было расшифровать, что он воспользовался нашим с ним давним шутейным кодом, чтобы сделать последнее распоряжение. Недаром же он говорил, прищурившись. Отчего бы он стал прищуриваться, если не хотел сказать ничего такого, о чем следовало знать вспыльчивому офицеру и его солдатам? И я расшифровал отцовский наказ так: «Немедленно отправляйся в деревню Дальнее Зимовье за помощью к партизанам».
Больше ни о чем не спрашивая, мать и сестра начали обряжать меня в дорогу. Ольга принесла из кладовки и принялась разминать подсохшие моршни, мать нарезала ломтиками вареное мясо, завернула его вместе с хлебом в платок и сунула мне в карман.
— Поешь после, когда выйдешь из деревни. Если что
— говори, мол, корова со двора сбежала, ее, мол, ищу, — наставляла она меня, в который раз обегая пальцами мою одежду. Ей все казалось, что я слишком легко одет, приговаривала: — Зря куда не суйся, а старайся больше незаметно. Лучше всего через огород бабушки Гавриловны, по кукурузе, она у нее нынче что твой лес вымахала. Да к берегу сразу не выходи, а выжди.
До огорода бабушки Гавриловны я добирался не меньше получаса, хотя всей ходьбы там минут на пять. Вместо того чтобы просто идти — и это было наверняка безопаснее: пожалуй, на меня никто и внимания не обратил бы, — я большую половину дороги крался вдоль плетней, а через открытые места, вынужденный оберегать руку, неуклюже полз. Можно вообразить, с каким облегчением остановился я в зарослях бабушкиной кукурузы. Эти заросли занимали добрую треть огорода, в них можно было укрыться и взводу солдат со всем снаряжением и оружием, а не то что шпингалету-подрост- ку. Тяжело переводя дыхание, я присел на землю. Кругом непроницаемо однообразно высились толстые куку-
103
рузные стебли, отяжеленные тугими початками; подсохшие линялые листья шуршали, будто шептались между собой о чем-то таинственном и тревожном; мне казалось, что они шептались, просто на душе у меня было очень неспокойно и тревожно. Передохнув, я хотел было двинуться дальше, но тут услышал настоящие голоса, а не воображаемый шепот кукурузных листьев, и на всякий случай приник к земле. Не хватало еще носом к носу столкнуться со скуратовцами! Кому из наших мужиков— а в селе остались ледащие да престарелые — пришло бы в голову шататься по деревне, захваченной карателями? Измученным раненым тоже было не до прогулок в такую рань: они небось спали. Не знал я, что все жители нашей бухты, в том числе и раненые партизаны, были еще на рассвете согнаны в обуглившийся при пожаре двор Чмыревых. Потому-то каратели и разгуливали теперь так безбоязненно по ОленьЦветку.
Я не видел тех, чьи голоса доносились до меня, однако без труда представил, как они не спеша вышли изза лапихинского дома, а потом свернули на тропинку, протоптанную на задах между бабушкиным и лапихинским огородами. Мы с огольцами часто играли там в соловьи-разбойники, подкарауливали друг друга, засев в мягкую, удушающе пахнущую полынь. Она росла островками по обеим сторонам неширокого коридора, у самых плетней, и служила одинаково безупречно всем мальчишкам. Бывало, сидишь в ней, утонув по макушку, и ловишь чутким ухом: не треснет ли под вражеской пяткой сухая былинка. Затаившись, едва дышишь, а твой босоногий враг стоит совсем рядом, пошмыгивает носом и даже не подозревает о том, что ты так близко от него и вот-вот ухватишь его за ногу!.. Отчего-то припомнилось мне это, хотя сам я и мои сверстники к тому времени уже уступили заросли маленькому Гриньке и его друзьям. Наверное, потому припомнилось, что очень уж все похоже: и я в засаде, и враг, только не босоногий, а настоящий.
Неприметно для самого себя я продвигался навстречу голосам, полз до тех пор, пока голоса не стали слышны совершенно отчетливо. Впрочем, хорошо слышно было лишь один. Он, должно быть, принадлежал приземистому, как мне вообразилось, пожилому карателю и был густым, но будто надтреснутым. «Видно, медовуху без конца хлещет, как Хромой Лука, потому и голос у
104