него такой», — заключил я. Голос второго карателя лишь временами прорывался. Густой подавлял его:
— В наших краях, бывало, ни одного праздника не пропускали. Бывало, пьешь-гуляешь до петухов и позже, пока под стол не сосклизнешь. И заметь, у каждой деревни свой праздник: в Талиновке празднуют Михайлов день, а, скажем, в Острожихе — Дмитриев, посчитай, сколь их, этих дней! А тут еще один праздник захватывает другой: только отгуляют в Талиновке, а то еще и нет, как надо ехать в Беляши. Вот и едут в кошевках, а кошевки, заметь, расписные, что твои туески, — смотреть— ну просто загляденье! Едут в одну лошадь, а то и парой, иной раз и тройку запрягешь-взнуздаешь за-ради праздника. Верст за сто съезжаются друг к другу старики; соберутся человек пятьдесят, а мата, заметь, нипочем не услышишь, все это чинно-благородно, все это честь по чести, по имени-отчеству: Иван Поликарпович, Устин Харитонович... Постой, вроде баба свалимшись. Да не туда смотришь! Эк ее!
Последние слова карателя заставили меня вздрогнуть. Я почувствовал, как у меня под ложечкой возник и начал растекаться по ребрам и спине противный холодок страха.
—Мертвая? — спросил второй каратель. По голосу я определил, что он был еще совсем молодой, представил, как вытягивает шею он, старается заглянуть в бурьян через плечо своего спутника.— Навроде мертвая,— разочарованно ответил он сам себе, шумно высморкался, пошмыгал носом и, должно быть, вытер пальцы о полу шинели, — мертвая, язви ее!
—То-то и есть не живая. Вот же, архаровцы, такого бабца испортили! — сокрушенно проговорил любитель деревенских гулянок.
—Пожалел волк кобылу — оставил хвост да гриву!— хихикнул другой. — А ты попробуй, може, еще теплая!
—Надо бы ее хоть сеном притрусить. Чего скалишься, креста на тебе нету? Сеном, говорю, або еще чем.
—И так сойдет. Интересно, кто ее ухлопал?
—Надо полагать, наши.
Они разговаривали о преступлении своих соратни- ков-головорезов с таким домашним добродушием, с такой уверенностью в безнаказанности, что, если бы в эту минуту у меня в руках оказался карабин, я убил бы обоих. Но у меня не было никакого оружия, я сидел полу-
105
согнувшись в кукурузе и слушал их глумливые слова. Незлобиво препираясь, они наконец отошли от мертвого тела — у одного из них под ногами загремел ржавый таз, тот самый, с которым, привязав к нему веревочку, любил
носиться маленький Гринька.
— Здря все это.
— Верно говоришь, хоша и жалеть дюже нечего: на наш с тобой век баб хватить.
— Век, какой он у тебя век? Не успеешь оскоромить- |
|||
ся — пулю словишь между глаз. Мы с тобой лясы то- |
|||
чим, а вон в той кукурузе кто-нибудь из ихних залег и |
|||
нас на мушке держит. |
брось, Семьешка! |
Я во |
|
— Ну, это |
ты |
||
вдарю по ней, по этой кукурузе,— лязгнул затвор вин- |
|||
товки, но вместо выстрела раздался трехэтажный мат, а за |
|||
ним недовольный |
голос |
молодого карателя: — Шо |
|
ты за винт хапаешь, |
ну шо ты хапаешь? Я же не думал |
||
палить в никуда, а ты хапаешь!
— Вуде характер выпячивать: подполковник приказывал патрулям лишнего шума не поднимать. Какой же ты нервенный, просто такой нервенный, до полной невозможности! Был вот у нас в Беляшах такой же нервенный, вроде тебя: как что не по нем, так он свою руба
любил разрывать. Возьмет, значица, таким манером сам себя за воротник — раз! До самого подола рвал, начисто. У него из-за этой привычки все рубахи были спереди со швом. Глядишь, рубаха новая, а шов уже есть — от самого ворота и в штаны заправлен. Но гулеван и кумпанейский, скажу, парень, не ругатель. Рубахи рвать
—рвал, но чтобы матом — ни-ни! Нипочем, бывало, мата не услышишь. Все больше по имени, по отчеству, уважительно так, хотя и не скажу, чтобы не упивались — упивались другой раз до бесчувствия. Меня как-то потеряли таким манером в Устиновке. Ехали мы гулять в Острожиху, а меня мимоездом в Устиновке и потеряли! Потом меня ищут — и Каллистратовна, баба моя, и ее сестрица, — а меня в другую кумпанию затащили и потчуют. Я там песняка деру, в который раз Хазбулата зачинаю, а наши ищут меня по всей Устиновке, с ног сбились!
Когда скуратовцы отошли подальше, я поспешно выбрался из кукурузных зарослей; пригибаясь, пробежал через картофельную делянку— ботва на ней сникла, завяла, самое время копать, если бы не каратели, — и, прячась за парником, осмотрелся. Неподалеку от меня
106
в огурцах разбойничала пестрая курица. Забыв осторожность, я замахал на нее руками.
— Кыш, проклятущая, все семенники поклевала! Кыш, разбойница! — закричал я и тут же поперхнулся.
Большие, с дыню, желто-коричневые огурцы, испещренные сеточкой белесых трещинок, были почти все исклеваны. Вот Гавриловна не видит! Она же их на семена оставила — и недоглядела. Я сорвал один семенник, запустил им в перепуганную курицу; она заметалась у плетня и, найдя лазейку, ускользнула.
С полным сознанием выполненного долга я замуровал лазейку комком земли, забрался на плетень и тотчас увидел изгнанную из огорода пеструшку. Как ни в чем не бывало, она беззаботно купалась в пыли.
— Вот это другое дело, а то вздумала по огородам шастать,—пожурил я курицу и тут же отчетливо подумал о том, что где-то неподалеку лежит «она». Мне представилось нечто совершенно безликое, но этого оказалось достаточно, чтобы мгновенно забыть о курице и поклеванных семенниках. Пересиливая робость, я заставил себя оглядеться; ничего не увидел, кроме утоптанной тропы — хорошо по ней босиком бегать! — да перевернутого Гринькиного таза. Я занес было ногу, чтобы перемахнуть через плетень, посмотрел вниз и отпрянул: по ту сторону, у самого плетня, лежала мертвая Груня. Бесстыдно оголенная, она лежала в тени, выставив на солнце бело-синее, мраморное колено.
АЛЕКСАНДР АРТЕМОВ
БАЛЛАДА О МИХАИЛЕ ПОПОВЕ
Горький и серый туман оседал На хилый дубняк, на кривой чернотал, И ворон у стыка таежных дорог
Сбирал для гнезда окровавленный мох. Начало эпохи шагало в огне По грудам сихотэ-алинских камней,
По пеплу пожарищ, по хмурым полям, По дальневосточным холодным морям. И право на жизнь утверждая штыком, Шли в битвы боец, командир, военком. Тысячи гибли, но память о них Хранили товарищи, время и стих.
И вы не забыты во мраке могил,
107
Шахтер Байбородов, Попов Михаил. |
|
Ветром летят по дороге в отряд |
|
Двое разведчиков, двое ребят. |
|
Вот показалась Хмельницкая. К ней |
|
Всадники гонят усталых коней. |
|
Крикнул шахтер караульному: — Свой!..— |
|
Но выстрел дает по нему часовой. |
|
Толпою солдаты бегут от села, |
|
Шахтер Байбородов сползает с седла. |
|
— Скачи!.. От Хмельницкой Лазо отступил... |
|
Деревня у белых... Прощай, Михаил!..- |
|
Лошадь встает на дыбы. Поворот. |
|
Шпоры вбока и - Буланый, вперед! |
|
Но |
сзадивинтовочных залпов огонь. |
И валится на бок подстреленный конь, И ранен Попов, и с размаху солдат На грудь опускает тяжелый приклад.
— Попался, мерзавец?! Вставай!..— Генерал Допрашивать пленного сам пожелал. —
— Где банды Лазо? Где резервы стоят? Скажи обо всем, ничего не тая, И будешь свободен. — Но смело и зло
Сверкнули глаза адъютанта Лазо.
— Скажу перед тем, как бездыханным пасть: Да здравствует наша Советская власть!..— Хихикнул японский штабист: — Генерал, От вашей руки не один умирал, Но важно заставить сказать обо всем
Лишь тонкой иглой, бамбуком и огнем.— Зрачки застилает кровавая мгла, Глубоко под ногти вползает игла, Но, корчась от боли, упорно молчит Попов Михаил. И тогда палачи Берут шомпола, накаляют в огне И ставят Попова спиною к стене.
И грудь, где отважное сердце стучит, Насквозь прожигают ему палачи. Трубы военные, пламя и дым.
Как тяжело умирать молодым! Сердце у каждого только одно, Десять сердец никому не дано.
Помянем же песнею тех, кто в бою Сердце и молодость отдал свою!
108
Ю Р И Й Л Я С О Т А
КРАСНАЯ ОСЕНЬ
(главы из романа)
Открыв тяжелую, обитую железом дверь, жандармы приказали Лазо войти. Задний подтолкнул его в спину. Лазо пришлось нагнуть голову, чтобы не стукнуться о низкий косяк двери, массивностью похожей на казематную.
Переступив порог, Лазо остановился. Он, еще не подняв голову, почувствовал, что находится в подвале: воздух спертый, насыщенный затхлой сыростью. Влажный цементный пол тускло отсвечивал под неярким электрическим фонарем, повешенным над дверью. Откуда-то издали, но поразительно гулко слышалась частая дробь падающих капель. Невольно Лазо вздрогнул. Не четкой мыслью, а моментальным сознанием он понял, для чего его привели в этот могильный склеп. Сердце стиснулось, дыхание застряло в легких, и в глазах потемнело. Но это длилось только мгновение. «Спокойно!» —приказал он себе, выпрямился, поднял голову и осмотрелся.
Впереди, на расстоянии нескольких шагов, был простой некрашеный стол и перед ним два табурета. На столе лампа под глухим абажуром, чернильница и пресспапье. Вокруг стола пространство терялось в густой, непроницаемой темноте. Внезапно острый луч заставил Лазо прищуриться и сразу же погас.
—Добрый день, очень рад видеть,— раздался голос появившегося у стола из темноты полковника Иоси.— Будьте любезны подойти и сесть рядом со мной.
Лазо был ослеплен вспышкой, в глазах у него рябило. Неверным шагом он подошел к столу и присел.
—Вы, видимо, удивлены тем, что наша встреча сегодня происходит в несколько иной обстановке, чем обычно! — осклабился Иоси. — Кабинет наверху, где мы встречались раньше, много уютнее, не так ли?
Лазо молчал.
—Да, наверху уютнее, и мне неприятно принимать вас здесь, дорогой мой гость, но иногда в этом укромном, звуконепроницаемом подвале удобнее вести беседу. Обстановка располагает к откровенности, вы не находите?
Лазо пристально и выжидательно смотрел на японца. Иоси вынул из ящика стола папку, раскрыл, пере-
листал бумаги.
109