— Ваши друзья Луцкий и Сибирцев уже подписали акт. Вы напрасно упрямитесь. Один взмах пера — и вас тотчас же отпустят на свободу.
Он пододвинул к Лазо чернильницу. Лазо молчал. В голосе японца послышалась нетерпеливая злобность:
— У вас достаточно было времени подумать! Осталась одна минута. Будете жалеть... Не верите мне? Смотрите, вот, это ведь их подписи!
Он выхватил из папки лист и, двумя пальцами сверху держа его за угол, поднял на уровень глаз Лазо.
— Узнаете? Их подписи!
Лазо, протянув руку, отстранил от глаз напечатанный на машинке лист, заверенный знакомыми ему подписями.
—Подделаны весьма тонко, — презрительно проговорил он. — Что мешает вам добавить к этим двум и мою? У вас опытный фальсификатор, я вижу.
—Даю вам честное слово офицера...
—Оставьте, Иоси, бросьте меня смешить. Я скорее поверю, что Тихий океан высох, чем тому, что Луцкий и Сибирцев подписали сфабрикованную вами бумажонку. Хотите, я вам скажу, почему вас не устраивают поддельные подписи? Ложь ведь всегда остается ложью и ни
вкакие подметки правде не годится. Если вы обнародуете эту фальшивку, вы тем самым признаете, что похитили нас и держите у себя. Нет, вас устраивает только наша подлинная измена, вам нужно заставить нас подписаться под этим, с позволения сказать, документом. Знайте: этого вам не добиться!
Лазо смотрел на японца почти веселым взглядом. Он оживился, в его окрепшем, громком голосе было столько пренебрежительной насмешки, что Иоси скорчился, как обожженный.
— Хорошо! — гортанно выкрикнул он. — Будем пробовать по-другому! — Он встал и три раза хлопнул в ладоши. Сразу же на потолке вспыхнули яркие лампы, стерли темноту со стен, открыли весь большой подвал. Стали видны свисавшие с потолка стальные тросы с крючьями, примкнутые к стенам железные прутья и щипцы и в углу, возле фанерной перегородки, — дощатый топчан с прибитыми по бокам ремнями.
— Вам нравится все это? — спросил с усмешкой японец.
Рывком воли, напрягшим каждый нерв, Лазо заставил себя не дрогнуть ри одним мускулом. Его ответ про-
110
звучал по-прежнему очень спокойно и насмешливо: |
|
— Что и говорить, оборудовано по последнему слову |
|
техники. Вы пытаете сами, господин Иоси? Да, при- |
|
ходится лишь поражаться широте образования потомст- |
|
венных самураев! |
еще одну минуту подумать |
— Еще не поздно. Даю |
|
— Начинайте, мне не о чем думать. С чего же начнете? Вздернете на дыбу или будете щипцами раздирать ноздри? Ну, ну, не медлите!..
Иоси отвернулся и сгорбился. Он испытывал странное чувство благоговейного ужаса перед этим молодым человеком, который был в его власти, хорошо понимал это и находил в себе силу издеваться над ним, господином его жизни! Язвительные слова Лазо падали на плечи японца подобно плети. Он невольно думал о том, смог ли бы так держаться сам, будь он на месте своего пленника, и ответ являлся в виде ледяной дрожи по всему телу, тошнотворной судороги в животе. Торопясь, он снова трижды ударил в ладоши, и по этому сигналу из-за фанерной перегородки вышли и медленно придвинулись к столу два дюжих жандарма.
— Начинать! — коротко приказал полковник. Заплечных дел мастера схватили и поволоклиЛазо
к топчану, на ходу сдирая с него одежду...
Очнулся он оттого, что на голову лилась холодная вода. Он разомкнул горящие, тяжелые губы и с жадностью ловил холодные капли распухшим языком.
— Карасо, пей! — услышал он ломаные слова и, с трудом размежив веки, узнал тюремщика, молодого солдата, обычно приносившего ему пищу. Поведя глазами, Лазо увидел, что находится в своей камере, лежит на койке, а жандарм стоит над ним с кувшином. Медленно просветлялись мысли, утихал оглушающий шум в висках. Он понял, что во время пытки потерял сознание и в беспамятстве был перенесен сюда. Он попробовал пошевелиться, но вскрикнул от резкой боли. Все тело было разбитым и чужим, казалось, что его уже невозможно вновь подчинить своей воле. Малейшее движение было мучительно.
— Ручше режать. Вода пить карасо, — нагнувшись,
прошептал солдат. — Скоро я принести кушать...
Лазо лежал, хрипло дыша и. морщась при каждом вздохе. Но голова была поразительно ясной, думалось легко, свободно...
В камере— темном каменном ящике — не было ни-
111
каких примет движения времени, оно текло здесь, отмечаемое лишь редким появлением дежурного жандарма, приносившего пищу и воду. Минуты переливались в часы, часы в сутки. Тяжелый, больной сон сменялся бодрствованием, иногда нестерпимо сильно болело истерзанное тело, и он впадал в беспамятство... Очнувшись после одного из обмороков, он увидел, что камера освещена фонарем и на внесенном стуле перед койкой сидит полковник Иоси.
- Как вы себя чувствуете, господин Лазо? Я имею передать вам привет от жены и дочери. Они здоровы и очень хотят поскорее вас встретить. Ведь это совсем просто сделать, только подпишите бумагу...
Преодолевая слабость и боль, Лазо отвернулся к стене.
— Вы все равно подпишете! — закричал Иоси. — Доктор будет вас лечить, а потом мы еще раз сделаем из вас. котлету. Много-много раз! Пока от битья вы не станете совершенно, совершенно умным!..
Японец удержал взрыв ярости, внезапно изменил тон, заговорил вкрадчиво, мягко:
— Вы еще совсем молодой человек, зачем вы упря-мо хотите отказаться от жизни? Неужели вы хотите ва-шу маленькую дочку оставить сиротой? Я велю вам принести лекарство, вино, мясо... Только думайте, пожалуйста, думайте, я очень сильно вас умоляю!
Эта просьба была почти искренней. Ненавидя и негодуя, Иоси не мог вместе с тем не преклоняться в душе перед стойкостью этого молодого человека, и в своем бессилии перед ним он чувствовал себя червем, жалким и ничтожным.
Покорить его, справиться с ним значило для Иоси многое: и сохранение карьеры, и восстановление достоинства в собственных глазах...
— Я очень надеюсь на ваше благоразумие, господин Лазо! — уговаривал японец.
Автомобиль остановился. Жандармы открыли дверцу, и на Лазо пахнуло теплой сыростью туманной весенней ночи. Он жадно вдохнул свежий воздух. Жандармы грубо схватили его под локти (руки у него были связаны за спиной) и выволокли из кабины. Лазо огляделся. Непроницаемая ночь ограничивала пространство, чуть освещенное тусклыми фонарями. Желтый свет расплывался в молочной мгле тумана.
Лазо увидел, что привезен в глухой железнодорож-
112
ный тупик. В нескольких шагах угадывался силуэт вагона. Окна его изнутри были плотно зашторены, и в черных стеклах, как в зеркале, играл отблеск наружных фонарей. Раздался шум мотора, и в тупик съехал еще один автомобиль. Хлопнула дверца, донеслись гортанные выкрики японцев. Лазо напряженно вглядывался и, скорее, угадал, чем различил, знакомые черты людей, выведенных из автомобиля. Он радостно вскрикнул.
— Сережа! — услышал он ответный возглас. Жандармы подхватили Лазо и повели к вагону, но он
упирался, оглядывался, ему хотелось увидеть товарищей, с которыми он так долго был разлучен, не знал даже, живы ли они.
В «столыпинском» тюремном вагоне было светло, толстые стеариновые свечи горели в фонарях, подвешенных над дверями тамбуров и купе-камер. Лазо втолкнули в камеру, но дверь не задвинули, из чего он заключил, что сюда же, возможно, приведут и его товарищей. У него радостно забилось сердце. И он не обманулся в своей надежде. Вскоре их привели. Лазо взволнованно вглядывался в неузнаваемо изменившиеся и вместе с тем такие знакомые, родные лица Сибирцева и Луцкого. Следы тяжелых и долгих мук виделись явственно: кровоподтеки, ссадины, синяки. Лазо поразили странные, неподвижные глаза Луцкого. Невидящий, потухший взгляд их нельзя было объяснить отсутствием очков — это были глаза слепого. Всеволод Сибирцев молча кивнул, подтверждая то, что Лазо и сам понял.
— Сергей, это ты, родной мой? — спросил Луцкий. — Я чувствую, что ты здесь. Ну вот мы и свиделись!
— Если бы я мог тебя обнять! Руки связаны. Громко переговаривавшиеся в коридоре японцы вне-
запно смолкли. Стали слышны тяжелые шаги. В проеме дверей показался полковник Иоси.
— Очень хорошо, все мои дорогие господа на месте. Благополучно готовы к путешествию. Сейчас мы поедем.
— Куда вы нас повезете? — спросил Сибирцев.
— Это не имеет значения.
—Еще раз от имени моих товарищей заявляю решительный протест...
—Хорошо, хорошо!
—Велите развязать нам руки.
—Когда поедем...
—Я требую, чтобы нам немедленно развязали руки.
—Хорошо.
113
Иоси отдал приказание, и жандарм, зайдя в купе, ножом перерезал веревки. Сибирцев, Лазо и Луцкий тотчас крепко обнялись, не обращая внимания на Иоси. Луцкий дрожащими пальцами проводил по лицу Лазо.
— О, я сочувствую радости вашей встречи! — сказал Иоси. — Теперь вы уже не разлучитесь, будете все вместе...
Поезд мчался с бешеной скоростью, не задерживаясь на станциях. Стучали колеса на стыках рельсов, покачивался вагон. Монотонные звуки и движение невольно усыпляли, слабость мутила мысли, голова падала на грудь. Лазо пытался побороть тяжелую дремоту, ведь каждая минута была драгоценной: ее можно было разделить с товарищами. Они разговаривали полушепотом...
Перед рассветом усталость взяла свое. Замолк Луцкий, привалившись боком к Сибирцеву. Сибирцев бережно устроил на своем плече его голову поудобнее и сам задремал.
Лазо смежил веки. Темнота осветилась ярким сиянием солнца, горячие лучи упали на зелень лесной поляны. Ольга срывает цветок за цветком, какой чудесный букет! «Это дикие цветы, Сережа, они в сто раз лучше садовых. Мы их поставим в воду, и они долго-долго будут напоминать нам об этой прогулке». Я тебя так люблю, Оля... Оля, друг мой, жизнь моя!.. Но постой, постой, да ведь это не ты... Это ведь наша дочка! О, как ты выросла, стала совсем взрослой, и я ведь всегда знал, что ты будешь такой... Как мама... Вы совсем похожи, совсем одно милое, милое лицо...
Свистит метель. Кружится снег, забивается за ворот, слепит глаза. Ничего не видно. Ноги вязнут в сугробах. Но нужно идти. А ноги не могут... Но нужно идти...
Тайга. Мороз... Я не могу больше! Кто помогает мне, кто тянет меня из снега? Оля, милая, откуда в тебе такая сила? Я пойду, я заставлю ноги идти... Это ничего, что белые нас разбили... Мы отдохнем, соберемся с силами
— мы еще им покажем... Ты веришь мне? Да, ты веришь!..
Какое голубое над Москвой небо! И как удивительно отчетливо виден каждый кирпичик высоких стен, сотни, тысячи, миллионы кирпичиков, и тонкое кружево башен, устремленных ввысь, золотящихся острыми шпилями...
Это Кремль. Это здесь! Ленин! Владимир Ильич,
114