Материал: Khrestomatia_po_istorii_Dalnego_Vostoka_Kniga_2

125

решили с партизанами бороться против Калмыкова — и все пошли в отряд товарища Шевчука.

Впервые наш отряд обзавелся пушкой, «горняшкой», как ее звали партизаны. Эта пушка нам все время оказывала очень большие услуги и изменила нам, помимо своей воли, 4 и 5 апреля 1920 года при неожиданном для нас наступлении японцев в Хабаровске. Когда наш партизанский отряд должен был с боем отступить на левый берег Амура, «горняшка» подавилась собственным снарядом, и нам пришлось ее бросить. Об этих кровавых днях 4 и 5 апреля 1920 года я расскажу ниже. Эти дни особенно памятны для рабочих Хабаровска, Владивостока, Никольска-Уссурийского.

Кажется, в январе 1920 года, после того как Колчака уже разбили, когда партизанское движение разлилось могучей волной не только на Дальнем Востоке, но и по всей Сибири, японцы, растянутые цепочкой от Владивостока чуть ли не до Байкала, почувствовали, что авантюра Колчака провалилась. Японцы видели, что с нарастающим партизанским движением рабочих и крестьян не только им, японцам, но и интервентам всех стран ни под каким видом не справиться. Красная Армия Советской России победно продвигалась вперед — на соединение с борющимися партизанами. Японцы вынуждены были объявить так называемый нейтралитет. Да и опасно им было находиться в таком распыленном по этой гигантской дороге состоянии. Они начали концентрировать свои силы первоначально в Благовещенске, потом в Хабаровске, Никольске-Уссурийском.

В январе 1920 года японцы официально выступили с заявлением о нейтралитете и стали очищать Амурскую область от своих войск.

В этот день, когда наш отряд услышал о том, что японцы объявляют нейтралитет, я находился в деревне Шаманке, зашел проведать свою семью.

Когда я уже собирался идти обратно в отряд, ко мне прибыл специальный гонец, кажется, товарищ Иннокентий, который и сообщил эту радостную для нас весть. Он крикнул на ходу: «Ура, наши победили! Колчак разбит, японцы объявили нейтралитет. Отряд сегодня решил выйти из тайги и занять открыто линию железной дороги от Ольгохты до Волочаевки».

Эта весть уже облетела все прилегающие к линии железной дороги деревеньки; она молнией понеслась в самые глухие, отдаленные таежные уголки. Нам каза-

126

лось, что тайга и та разделяла нашу радость вместе с нами. Шум ее как будто стал не таким суровым. Старые ели и лиственницы, покрытые седым мхом, как будто приветливее смотрели на нас. Как мы тогда говорили, «тайга распахнулась для победителей — рабочих и крестьян».

Десятки, сотни, тысячи, десятки тысяч партизан шли целыми отрядами, отдельными звеньями, группами, измученные, но закаленные в борьбе за власть Советов. Безусые юноши, мужественные молодые партизаны, заросшие бородами, седые старики — все шли твердой, гордой поступью, с винтовками и берданками за плечами, покрытые морозным инеем. Старики крестились от радости, молодежь пожимала друг другу руки, бабы, встречая их, целовались и обнимались, искали своих детей, мужей, отцов. Партизаны из ближайших деревень обращались к командиру за разрешением отпустить их к женам, передохнуть денька два-три. «Хоть день, да наш, отдохнем за все время хоть одну ночку в безопаске», — говорили они. Командир отпускал, но очень скупо.

Большевики тогда развернули огромную работу по разъяснению широчайшим трудящимся крестьянским массам, что поражение Колчака, нейтралитет японцев — это еще не прекращение борьбы, это еще не полная на-ша победа. «Нам предстоит еще огромная, гигантская борьба, не менее жестокая и не менее упорная впереди. Увлекаться и особенно радоваться нам не следует... Мы эту передышку должны использовать, связаться крепче с большевистскими организациями, добыть побольше оружия и перестроить свою борьбу так, чтобы от партизанских методов перейти к методам фронтовой борьбы. Японцы еще находятся в нашей стране. Калмыков еще не разбит. Атаман Семенов в Забайкалье сидит нетронутым и свирепствует. Радость радостью, а дело делом»,— говорили мы партизанам, и особенно молодежи.

Наш отряд вышел из тайги, штаб отряда расположился, если мне память не изменяет, в деревне Владимировне. Японцы по линии железной дороги под Хабаровском занимали важнейшие пункты. Но они крайне волновались. Они не верили, что мы, партизаны, спокойно отнесемся к ним. Они выставляли усиленные патрули вокруг казарм и тех пунктов, где находились их войска. Патрули ночью утраивались. Они с нетерпением ожидали распоряжения сняться с линии железной до-

127

роги и двинуться на Хабаровск, где находились их основные силы.

Наши партизаны стали помаленьку «снюхиваться» с японскими солдатами. Вот некоторые картинки этого японо-партизанского братания. Японские солдаты собираются по два-три человека, стараются сблизиться с нашими партизанами при каждом удобном случае. «Твоя барсука?», то есть «Ты большевик?» —спрашивает какойнибудь японец. «Да, барсука. Хочешь получить на память красный бантик? Если ты рабочий или трудящийся крестьянин,—-говорят наши партизаны, разъясняя смысл жестами,— То и ты барсука, получай». Солдатяпонец смеется, радостно пожимает руки партизанам, берет бантик и прикалывает его с обратной стороны шинели на подкладку. «Моя не может, сердита начальник», — старается объяснить свои поступки японец; японский солдат не может приколоть этот бантик на видное место, как их носят наши партизаны.

Вскоре мы получили распоряжение преследовать атамана Калмыкова, который начал удирать из Хабаровска. Наш отряд двинулся по направлению к Красной Речке. Калмыков отступал по реке Уссури. Мы преследовали его по пятам, били и уничтожали отдельные его звенья, отставшие от головного отряда. Но Калмыкова не поймали. Уссурийские казаки, пожалуй в значительной своей части бывшие опорой Калмыкова, увидев гибель, начали присоединяться к нам, убедившись в победе рабочих и крестьян. Конечно, наиболее отъявленная контрреволюционная часть уссурийских казаков отступила вместе с Калмыковым и перешла на китайскую сторону. Те казаки, которые не хотели расстаться с хозяйством, увидели, что иного исхода нет, как примкнуть к победившим рабочим и крестьянам.

Не поймав Калмыкова, наш отряд вернулся на станцию Красная Речка. В Хабаровске была уже организована рабочая власть: ревком и все что полагается. Но в Хабаровске по-прежнему стояла японская дивизия. Партизаны нашего отряда, партизаны отряда Кочиева, партизаны отряда Бойко-Павлова рвались попасть в Хабаровск. Столько времени не бывали в городе открыто, а тут не пускают! Мы старались удержать партизан от входа в город. Во-первых, мы боялись, что этот город, в котором находилась японская дивизия, будет для нас мышеловкой.

Но удержать партизан на Красной Речке не удалось.

128

Поэтому решили войти в город. Вот картина нашего вступления в город. Впереди рабочие со знаменами, огромная масса народа. Вышли и все обыватели Хабаровска, затравленные, забитые калмыковцами; они видели в лиде партизан своих спасителей. В нашем отряде много было рабочих из самого Хабаровска. Плакаты, знамена, крики «ура», слезы радости, встреча знакомых, родных — все это можно было в этот момент наблюдать.

Отряд шел стройно, сурово, солидно. Командир нашего отряда Иван Павлович Шевчук сидел на большом красном коне, сам молодой, здоровый, румяный, кудлатый. Через плечо у него широкая красная лента. В одной руке огромная папаха, другой он поддерживал шашку. Ему устроили овацию; он низко кланялся направо и налево радостно бушующей толпе. Партизаны несли знамена, на которых было написано: «Вся власть Советам рабоче-крестьянских и солдатских депутатов!», «Да здравствуют рабоче-крестьянские Советы!», «Да здравствует Ленин!», «Да здравствует РКП!»

Встречали нас с обнаженными головами. Партизаны в брезентовых ичигах различного цвета, в папахах, шап- ках-ушанках, в полушубках, в тулупах, армяках, заросшие и небритые, с красными бантами на груди, с различным оружием на плечах — берданками, винтовками

— русскими, японскими, охотничьими ружьями, револьверами всех систем (маузерами, наганами, кольтами), с гранатами за поясами, с гордо поднятой головой шли по центральным улицам Хабаровска, стараясь крепче отбивать свой победный шаг.

Нас разместили в деревянных казармах. Шевчук, командир нашего отряда, вызвал меня, чтобы обсудить один вопрос. «Городу доверять нельзя, — как сейчас помню, сказал он мне. — Различной сволочи тут много. Японскихвойск стоит целая дивизия, а японцев мы знаем. Кто такой сидит во Владивостоке и пытается управлять нами? Не следует ли посмотреть? Да к тому лее там (то есть во Владивостоке) хотят говорить с японцами. О чем?» После этого Шевчук предложил мне: «Не поедете ли вы во Владивосток? Узнайте все хорошо да по пути добудьте оружие , и патроны». Я согласился. Он также сказал: «Примите там участие в переговорах. Если наши, люди пытаются говорить с японцами, то без нас эти переговоры не должны вестись». Я улыбнулся, зная, что никаких переговоров с японцами с нашей сто-

129