Вербовщики бросились из Костромы в Вятку, из Вят- |
||
ки в Воронеж, из Воронежа в Минск. Людей! Людей! |
хвата |
|
Но для работ, начатых страною, просто |
не |
|
всех ее ста семидесяти пяти миллионов жителей. |
на |
Даль- |
Мобилизация членов партии и комсомола |
||
ний Восток шла почти непрерывно. |
|
|
Следом за ними ехали родственники, любители странствий, любители заработать, ехали ученые, практиканты, двигались воинские эшелоны.
Великое движение большевиков к Тихому океану началось в 1932 году. Когда-нибудь найдет трудолюбивый историк пыльные папки секретных приказов и в них неизвестные имена неизвестных стране героев, пришедших в тайгу и горы с первыми топорами и кайлами.
В то время советский Восток сам не знал еще, что он начинает. Великое начиналось с мелочей и не производило должного впечатления. Эпос гордости еще не волновал умов. Герои буравили горы, искали воду и нефть, пробивали дороги в глухой тайге и строили города. В дощатых театрах, рядом с котлованами, играли актеры столичных театров, бойцы строительных батальонов спорили в кружках о стихах Блока. Но так было везде, по всем углам Союза, и Дальний Восток не мечтал догнать и перегнать рост своей Родины, как то произошло через несколько лет.
Многое изменилось в крае с тех пор, как первые шестьсот комсомольцев пришли в тайгу. Появились новые люди, в новых городах проложили асфальтовые улицы, и тот, кто мог рассказать, как начались эти города, казался всем стариком, так давно, кажется, это было, так давно преодолено, строено и обжито. Но те, гто помнил ранние годы края, никогда не могли забыть их. Не было для них большей гордости, как вспоминать трудности, казавшиеся непреодолимыми, перебирать имена товарищей и видеть перед собой не мир готовых вещей, а тяжелую страстную историю их создания.
На преодоленных трудностях росла душа советского человека. Она становилась в ней на всю дальнейшую жизнь секретом прочной молодости. Чуть постарев в двадцать лет, советский человек оставался молодым до пятидесяти и дольше.
Из года в год он становился умнее. Остатки старых чувств увядали, и созревали новые чувства души.
Все государство наше было организовано растить людей мужественных, прямых и до конца честных. Все
190
лживое неизбежно шло к гибели. Трусость осмеивалась как общественное несчастье.
Все видимее становился человек. В поисках счастья он должен был стать простым, ясным и смелым. Жизнь заставляла его стать таким или отбрасывала без стеснения.
ВЕРА КЕТЛИНСКАЯ
МУЖЕСТВО
(глава из книги)
Вниз по Амуру плыли льды и пароходы.
Таких льдов комсомольцы еще не видали. Целые острова двигались по воде, крутясь и бултыхаясь. Они были громоздки, тяжелы, неповоротливы, они лезли друг на друга со скрежетом и гулом, разбрасывая по мутной воде тысячи вертких льдинок. Они воздвигали сказочные горы поперек Амура, налезая на еще не тронувшиеся ледяные поля и с грохотом обрушиваясь на берега.
Пароходы шли медленно, будто спотыкаясь, сразу вслед за льдами.
Когда основная масса льда проходила, берега казались израненными. Серые ледяные глыбы стояли дыбом, держась одна за другую.
— Красиво! — говорили комсомольцы.
— Смотрите, смотрите, какая красота!— кричала К Ставрова.
Зрелище было не только красиво — оно было сурово и страшно. Но об этом никто не стал говорить.
Отставшие льдины стукались о борт парохода. Иногда сверху, сквозь мутную воду, были видны очертания подводных льдин — их острые края казались таранами.
— Ничего, доплывем, — голосом знатока уверял Епифанов. Матросы заделывали пробоины, лениво ругаясь, Епифанов помогал им и рассказывал водолазные истории про раздавленные льдами, затонувшие и спасенные корабли.
Деревянный «Колумб» отстал. «Коминтерн» шел первым, нащупывая дорогу, и тянул за собою тяжелую, перегруженную баржу.
У тихих селений и стойбищ подолгу стояли, так как впереди еще не тронулся лед. Весна и вода делали свое
191
дело там, далеко впереди, где льды грохотали, трескаясь и налетая друг на друга.
На берег выходили нанайцы.
На них были расшитые меховые халаты. Комсомольцев интересовали их халаты, их черные, туго заплетенные косички и непонятный язык. Впрочем, нанайцы говорили и по-русски. Они кричали капитану:
— Твоя рано плыви!
Капитан отворачивался— нанайцы были правы. Товарищ Вернер ходил по капитанскому мостику
биноклем. Он был диктатором ледового похода завоевателей. Он совещался с капитаном, утверждал меню обедов и каждый вечер собирал короткие совещания коммунистов и комсомольских бригадиров. В каюткомпании не хватало стульев, ребята усаживались на полу. Все с уважением смотрели на подтянутую фигуру и строгое лицо товарища Вернера.
— Дисциплина никуда не годится,— резко начинал Вернер, оглядывая всех по очереди холодными светлыми глазами.— Работа с людьми не ведется. Разговоры. Слухи. Беспорядок. Прошу объяснить, почему вы допускаете подобные безобразия?
Безобразий, собственно говоря, никаких не было. Несколько сотен молодых людей, веселых и любопытных, были собраны на тесном пароходе и плыли уже четвертый день среди суровой природы в незнакомые места. Их кормили плохо, потому что плыть полагалось двое суток и продукты были на исходе. Комсомольцы обращали мало внимания на скудный паек, но они ни за что не
хотели тихо сидеть в общих каютах и тихо гулять по палубе — их тянуло на капитанский мостик, в машинное отделение, они хотели все рассмотреть и пощупать. И они хотели спрыгивать на берег на каждой стоянке, чтобы попробовать ногой талую землю незнакомого края, чтобы разглядеть вблизи нанайцев и перекинуться с ними словом. Они хотели удить рыбу и стрелять пролетающих птиц. И они хотели шуметь, кричать, возиться, бегать, потому что энергия просилась наружу.
— Предупреждаю,— говорил Вернер,— за самовольный спуск на берег буду арестовывать. Я отвечаю за ваши буйные головы и буду поступать со всей строгостью.
Круглов смотрел на Вернера с восхищением. Вернер говорил коротко, его ударения были жестки, его глаза выражали сильную волю и самоуверенное спокойствие. Он немного рисовался строгостью, но Андрею нравилось и это.
192
— На красоту работает,— говорили комсомольцы. После долгого безделья в пути и хабаровского томи-
тельного ожидания было приятно почувствовать себя в твердых, уверенных руках.
...Поздно вечером состоялось очередное совещание в кают-компании. Капитан сообщил, что впереди крепкие льды, что река еще не вскрылась и придется к ночи стать на якорь, возможно, на целые сутки.
— Хлеб на исходе,— сообщил Вернер.— На есть консервы, но их мало. Придется резко сократить паек. Надо мобилизовать людей. Каждый комсомолец должен проникнуться сознанием, что это первый экзамен. Впереди трудностей больше. Надо привыкать самим и приучать людей.
До ужина оставалось сорок минут. На ужин решили выдать по полбанки рыбных консервов на человека и хлеба по ломтю — иначе не хватит до конца пути. Надо подготовить ребят к неприятному сюрпризу.
После совещания коммунисты и бригадиры разошлись по всему кораблю.
Андрей просто рассказал о совещании и положении с хлебом. Комсомольцы поняли с полуслова и сказали:
— Ну что ж, затянем ремешки.
Тоня произнесла целую речь. В том возбужденном состоянии духа, в каком находилась всю дорогу и особенно после встречи с Гранатовым, перебои с хлебом показались ей первой жертвой, которую она должна принести ради идеи. Она готова была голодать с радостью и хотела внушить ту же радость комсомольцам. Ее выслушали вежливо и холодно. Почему-то всем казалось, что Тоне легко агитировать, что она сама не голодна и вообще не может проголодаться так, как другие.
Помогла Клава:
— Герои, да вы приуныли! Подумаешь, два дн терпеть. Кому будет невтерпеж, приходите, я вам свой ужин отдам, только бы не плакали.
За ужином выступил Пашка Матвеев.
— Ребята!— сказал он.— Самое лучшее средство против голода — сон. А нам вообще выспаться невредно — на площадке будет некогда. Поэтому предлагаю немедленно завалиться на койки и спать сколько хватит терпения. Да здравствует сон!
Утром проснулись от шума. Недалеко от «Коминтерна» стоял на якоре второй пароход, и на этом пароходе раздавались выстрелы, крики и грохот якорных цепей. Пароход казался переполненным — на всех палубах, на
7 Хрестоматия по истории ДВ
193
капитанском мостике, на трапах было черно от людей. Какие-то фигурки копошились на носу, пытаясь вытащить якорь.
Это был «Колумб» со второй партией комсомольцев.
— На «Колумбе»!— кричал капитан в рупор.
Но с «Колумба» отвечали только нестройные крики. Вернер оглядел свой актив:
— Кто поедет на «Колумб»? Андрей Круглов выступил вперед:
— Я поеду.
Спустили лодку. С Андреем отправился Тимка Гребень.
— Помирать, так вместе,— шутил он, налегая на весла.
Никто не вышел их встречать. Они долго крутились вокруг парохода, не зная, где пристать и как закрепить конец. Зато на палубе их сразу окружила кольцом шумная толпа.
— Кто у вас старший?— растерявшись, спросил Круглов.
— Никто,— заносчиво ответили ему.
Ни капитана, ни матросов на палубе не было. Капитан заперся в своей каюте и отказался выйти, пока на пароходе хозяйничают «эти пираты». Тимка Гребень с трудом уговорил его открыть дверь.
Андрей Круглов остался лицом к лицу с молодым «пиратами». «Пираты» были голодны и, главное, весело взбудоражены необычайностью своего положения.
Андрей легко определил вожаков — рослый парень с вялыми губами, которого звали Николка, и веселый веснушчатый парень, видимо совсем по-детски развлекавшийся происходившим.
Андрей начал разговор с побочных вопросов, подсказанных и тактическими соображениями, и непосредственным юношеским любопытством:
— А зачем вы стреляли?
— А мы — в воздух... Мы капитана пугали...
— А зачем вы пытались поднять якорь?
— Дальше ехать надо! А чего стоять? Что нам делать?
— А кто у вас поведет пароход?
— А хотя бы я, подумаешь, хитрость!— выскочил вперед все тот же веснушчатый паренек.
— Да ты разве умеешь?
— А что тут уметь? Вперед и вперед. Это не море, тут наука небольшая.
194